В степях Узбекистана  

 

По сложившимся обстоятельствам мне доводится интересоваться учебной программой средней школы. Невольно сравниваю нынешнюю школьную программу с той, по которой обучалось наше поколение. Разница огромная. Отмечаю это с удовольствием. Хотя на первый взгляд казалось бы, что следовало бы возмущаться: как детям можно давать такие нагрузки! Как в их возрасте можно с них столько требовать! Можно! Можно и нужно. Учёные утверждают, что если принять все природные данные человека за 100%, то обычным, среднестатистическим человеком используется лишь 5 -7% этих возможностей. Остальное остаётся нереализованным, в т.ч. и по причине природной лени человека. 

Нынешняя школьная программа рассчитана на большую реализацию естественных способностей ребёнка. А ведь известно, что именно в детском, подростковом, молодом возрасте идёт закладка основных сторон интеллектуальной, психической деятельности человека; закладка, формирование и обогащение умственных способностей человека, его жизненного багажа. Поэтому усложнённая программа нынешней школы достойна всяческого приветствия и поддержки.  

Мне лично особенно нравится современное направление гуманитарных наук. Например, школьникам для домашней работы задаются темы, на которые они в доступной для них произвольной форме должны написать сочинение - так, как они видят данную тему. Это прекрасно, т.к. заставляет ребёнка мыслить, фантазировать, работать с дополнительным материалом и свободно высказывать свою собственную точку зрения; пусть даже ошибочную, но собственную. 

Прослеживая из года в год динамику задаваемых тем, с удовольствием отмечаю, как осложняется содержание и актуальность тематики. От традиционной темы: “Как я провёл свои школьные каникулы” до серьёзного материала, заставляющего молодого человека задумываться. Не стану перечислять тематику - она хорошо известна и педагогам, и школьникам, и их родителям. Возникает при этом одно интересное желание: неплохо было бы подружиться социологам с педагогами в этом плане. Социологи наверняка смогли бы почерпнуть из школьных сочинений много полезного для своей работы. Да и не только социологи. 

Разумно продумано также привязывание темы к тем или иным событиям в жизни страны. Например, 26 апреля 1986 года произошло трагическое известное всему миру событие - авария на Чернобыльской атомной станции. Ежегодно средства массовой информации подают к этому времени много материала об этом, при этом акцент с годами смещается в сторону отражения героизма людей, которые участвовали в ликвидации последствий этой страшной аварии. Эти люди действительно достойны того, чтобы перед ними или их памятью низко склонить головы. В конце учебного школьного года учащимся старших классов предлагается тема сочинения: “Как я представляю себе героизм”. Конечно же, большинство школьников раскрывает данную тему по материалам Чернобыля. И это работа, творческая работа. 

Неожиданно меня посетила мысль: “А как бы я лично раскрыла эту тему?” Задумываться долго не пришлось - на моём жизненном пути было довольно много примеров, когда люди совершали поступки, вполне заслуживающие того, чтобы их назвать героическими. И о каждом из них хотелось бы рассказывать или писать. Они того достойны. 

И начала бы я своё повествование с одного эпизода из моего очень далёкого детства. Может это показаться странным, но этот эпизод мне бы хотелось показать в виде маленького фрагмента к документальному кинофильму. 

Съёмки фильма проводятся в Средней Азии. Лето 1941 года. На западе страны уже льётся кровь, гибнут люди. Пылают огнём поля несобранного хлеба. Превращаются в руины селения. Началась Вторая мировая война, названная в истории Великой Отечественной. А по Голой Степи в Средней Азии движется на восток длинный поезд, забитый стариками, женщинами, детьми, скотом, промышленным оборудованием. Идёт эвакуация вглубь страны.  

В те годы Голая степь - это безграничное пространство; по всему обзору, до самого горизонта глазу не на чём остановиться. Днём над головой купол серого от зноя и пыли небо, под ногами песок и потрескавшаяся от засухи земля. Товарный поезд, который вёз тогда эвакуированных на восток, тащился по этой степи 7 суток.  

Периодически поезд останавливался. Люди, которыми были забиты товарные вагоны, об остановке поезда знают лишь по тому, что он постепенно начинает сбавлять скорость - никто никаких объявлений об остановках не делает. Люди, которые могут самостоятельно двигаться, поспешно выскакивают из вагонов; иных выводят. Все прислушиваются лишь к одному - к гудку паровоза, извещающего об отправке поезда. Никто никого на посадку в вагоны не приглашает, никто никого не ждёт. Постепенно набирая скорость, поезд везёт в неизвестность всё, чем забиты вагоны. Событие, о котором веду речь, произошло во время очередной такой остановки. 

Прошу кинооператора перевести камеру на девочку лет 4-х. Выйдя из вагона на очередной остановке, она заметила неподалёку выбивающийся из расщелин знойной земли зелёный стебелёк. Одному Богу известно, откуда он мог взяться в этой знойной пустыне. Девочка побежала за этим стебельком, а когда радостная и счастливая возвращалась к маме, поезд уже начал двигаться, постепенно набирая скорость.  

Прошу оператора показать крупным планом глаза ребёнка. В них растерянность, страх, непонимание. И поглощаемое пустыней “Мама-а-а! Мама-а-а!”, которого никто не слышит.  

Вдруг из какого-то вагона выскакивает женщина, хватает ребёнка и плотно прижав его к себе, пытается догнать поезд, который всё больше развивает скорость. Женщина успевает на ходу схватиться одной рукой за поручень последнего вагона. Собравшиеся на площадке тамбура люди втягивают её на площадку. 

В той ситуации отстать от поезда было равноценно смерти. Никому не известно, когда пройдёт по этой степи следующий поезд и пройдёт ли он вообще. Чужая, никому не известная женщина, рискуя жизнью, спасает чужого ребёнка. Не ожидая вознаграждений, аплодисментов, фанфар, она так и осталась неизвестной. 

“Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих”. (Ин 15, 13) 

Осталась ли та женщина неизвестной? Для людей - да. Но у нашего Отца небесного нет неизвестных. Он каждого из нас знает по имени, называет по имени. Молю Тебя, Господи! Воздай этой женщине, которая в тот далёкий-далёкий летний день 41-го спасла мне жизнь. Вознагради, Боже, этот её поступок радостью вечно созерцать Тебя в Твоём небесном Царстве. 

Спасение меня от гибели в Голой Степи было первым чудом, которое сотворил Господь в моей Жизни, которое осознала и о котором свидетельствую. На протяжении моей жизни Господь бесконечно показывал Свою верность Союзу, заключённому с человеком. Множество событий, происшедших в моей жизни, были воистину чудесами, сотворёнными Всевышним. Некоторые из них я чувствовала тотчас; осознание иных приходило гораздо позже. Сейчас уверенно свидетельствую: Господь всегда вёл меня, всегда присутствовал в моей жизни, и я не перестаю благодарить и восхвалять Бога за это и повторять вместе с Псалмистой:  

“Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится”. (Пс 90,1) 

Описанное выше событие имело для меня, к сожалению, довольно печальные последствия. Будучи тогда втянутой в поезд, я не испытывала ничего, кроме огромного желания попасть к маме. Плакала и не переставала звать маму. Чужие люди успокаивали меня и передавали из вагона в вагон. Наконец-то я попала в наш вагон. Сразу увидела маму, которая металась по вагону, голосила, заламывала руки, причитала. Для меня было важно лишь одно: я нашла свою маму. Радостно кинулась к ней, чтобы её обнять. Мама тоже ринулась ко мне, схватила и жестоко избила. 

Говорят, что дети всё быстро забывают. Коль говорят, значит в их жизни так и происходило. Я же могу утверждать, что быстро забывается только физическая боль: мама поцеловала ушибленное место, и сразу всё забылось. Но есть боль иная, которую ребёнок ещё не в состоянии осознать. И остаётся иногда такая боль на всю жизнь, Это не злопамятность - это что-то совсем иное. Эта боль заседает где-то очень глубоко, где-то в подсознании. И это страшно, потому что из этих глубин эти забытые, но не искоренённые раны или рубцы определяют потом отношения с людьми. 

 

Поезда … Очень длинные поезда…Летом 1941-го они везли эвакуируемых на восток. В пути их неоднократно бомбили. Из уцелевших вагонов быстро формировали новые эшелоны и нас везли дальше. Шепетовку мы покидали в пассажирском вагоне, но вскоре мы с мамой и многими другими людьми оказались в товарном вагоне, пол которого был устлан соломой, а по ночам меня согревало дыхание лошадей. Тогда я узнала, что лошади спят стоя. Когда я немного подросла и начала понимать смысл того, о чём пела в колядках, я уже хорошо представляла, как вол и ослик своим дыханием согревали Дитятко в пещере в холодные Вифлиемские ночи. 

Из того далёкого военного детства глубоко врезались в память обстрелы и бомбардировки эшелонов, в которых мы ехали. Пылали вагоны впереди и сзади, но ни разу снаряд или бомба не попали в тот вагон, где ехали мы с мамой. И  для меня это является чётким и несомненным свидетельством того, что Господь оберегал нас в те тяжёлые, страшные дни. И никто не убедит меня в обратном. В пути мы пребывали бесконечно долго. Пока нас привезли в Среднюю Азию, мы долго ехали сначала по территории Украины, затем - России. В детской памяти очень глубоко врезались малейшие детали, что не перестаёт удивлять меня по сей день. Очень сильное впечатление произвела на меня Волга - широкая, величественная, неописуемой красоты река. Я впервые в жизни увидела большую реку. Впечатление было очень сильное. Длительное время потом я мечтала побывать на Волге, но этой мечте так и не довелось сбыться.  

Но то, что сохранилось в памяти, вызывает преимущественно воспоминания очень тяжёлые. На большой скорости поезд проскакивал большие железнодорожные  вокзалы - их тогда называли узловыми станциями. Они были объектами частых бомбардировок и задерживаться на них нельзя было. В пути следования поезд обычно останавливался на небольших полустаночках. Запомнились очень длинные очереди за питьевой водой и за кипятком. Когда поезд начинал двигаться дальше, многие заскакивали в вагоны, так и не успев запастись водой. Но что мне запомнилось и поражает до сих пор: те, которые возвращались в вагоны с водой, тут же делились ею с теми, кто по какой-то причине остался без воды. Тогда я просто это наблюдала, а осознание этого начало происходить значительно позже. И ещё запомнились мне узелочки с продуктами: картошкой, хлебом, овощами, лепёшками, которые по ходу движения нашего поезда незнакомые люди на полустаночках или даже на ходу поезда забрасывали к нам в вагоны. Чужие люди. Чужим людям. Бесплатно, бескорыстно, не ожидая благодарности, наград или аплодисментов. Забрасывали, что имели. Возможно, отдавали последнее или отрывали от своих таких же голодных детей. Я помню, как в пути в холодные ночи мама кутала меня в ватное одеяло. Откуда оно появилось у нас? Ведь в тот июньский день, когда мама отправилась в Шепетовку на встречу с отцом, у неё не было ничего, кроме небольшой сумочки. Значит, кто-то отдал нам своё одеяло. Кто все эти люди? Господи! Ведь Ты всех их знаешь! Ты знаешь имя каждого из них. 

В нашей семье мы всегда молились и молимся за души усопших. С годами список их растёт, в последнее время растёт значительно. Какое-то время назад у меня появилась потребность молиться за души тех усопших, которые когда-либо в своей земной жизни сделали что-либо хорошее мне или кому-нибудь из нашей семьи. Часто молясь за них, я могу называть их по именам. Но в последнее время память всё больше извлекает из своих запасников людей безымянных - как этих, с далёких военных лет. Занося к Богу молитвы за них, так и говорю: “За тех всех, Господи, кого я лишь помню, а Ты, Боже, их знаешь”.  

Господи! Будь милостив ко всем тем, кто в те страшные годы оказывал нам, эвакуируемым, столько помощи, сострадания, соучастия, сочувствия и тепла. Вознагради их всех - живых или мёртвых - Твоим Милосердием. Зачти им их доброту и бескорыстие. Души усопших прими, Господи, в Своё Царство. 

Была в те времена ещё одна деталь, над которой я также задумалась значительно позже. Все пожитки, одежда и прочее, что по пути попадало к нам в вагоны, не задерживалось в руках тех, кто находился ближе к двери и в чьи руки это попадало. А всё полученное распределялось так, чтобы каждому что-нибудь досталось. В вагонах были также люди больные, беспомощные, ослабленные. Их кормили, с ними делились, чем кто мог и в силу возможности им помогали. При этих воспоминаниях невольно возникает вопрос: почему мы все так сильно изменились? Неужели непременно нужны войны, беды, катастрофы, чтобы люди смогли стать людьми?! 

Сейчас мы много и красиво говорим о героизме. И это хорошо. Но для меня героизм - это переданная мне, ребёнку, картофелина или луковица, полученная из незнакомых мне рук, о которых я никогда ничего не узнаю и не сумею их отблагодарить. Лишь а молитве, занесённой к Всевышнему с благодарностью за этого человека и с сердечной просьбой к Господу воздать этому человеку - живому или усопшему - за его сердечность. “Покажите Мне, какие вы в мелких делах” - говорит Господь. Протянутая мне тогда картофелина - пусть она многократно размножится перед этим человеком в очах Всевышнего. 

 

Конечным пунктом, где нас высадили, был город Коканд, что в Узбекистане. Незнакомые люди, незнакомая речь, незнакомая страна. Нас с мамой приютила одинокая женщина, татарка, по имени Зарифа. Женщина удивительной доброты и сердечности. Она сразу полюбила меня как родную дочь. Было мне тогда около 5-ти лет, а в таком возрасте ребёнок очень чувствительный на чью-то любовь. Хорошо помню, что мне очень хотелось, чтобы Зарифа стала моей мамой. В ней было столько тепла и доброты!  

Однажды, когда мамы не было дома, я обняла Зарифу, прижалась к ней и попросила, чтобы она стала моей мамой. В это время в комнату зашла мама, она слыхала мои слова. Резко вырвала меня из рук Зарифы и начала жестоко избивать, всё время повторяя: “Я твоя мама! Я! И я заставлю тебя любить меня! Ты всегда будешь любить только меня!” Ребёнком я была очень упрямым. Крепко сцепив зубы, не издала ни единого звука и не просила пощады. Избиение длилось довольно долго, и всё это время я про себя повторяла лишь одно: “Никогда! Никогда! Никогда тебя не полюблю!” 

Это событие, а также описанное выше (произошедшее в степи, когда я потерялась и была спасена незнакомой женщиной) очень повлияли на моё дальнейшее отношение к маме. Всю жизнь наши отношения были довольно сложными, хотя внешне это было мало заметно. Не знаю, насколько чувствовала это мама. Но мне с нею всегда было очень тягостно психически и морально. Маме всегда хотелось руководить моей жизнью, а я всегда этому активно (внутренне) сопротивлялась. Когда не стало бабушки, а я к тому времени  уже закончила институт и работала, я забрала маму к себе. Но жили мы отдельно, ходили одна к другой в гости. Общение наше проходило внешне весьма любезно, я всегда встречала и провожала маму приветливой улыбкой. Но было это не чем иным, как гримасой улыбки. Расставалась всегда с нею с чувством облегчения и лишь после её ухода расслаблялась. Все мамины советы и указания всегда принимала со словами благодарности, однако никогда им не следовала. Больше всего меня раздражало, когда она внезапно, без предупреждения, появлялась у меня дома, чтобы проконтролировать, какой образ жизни я веду. Но и в таких случаях старалась не обнаруживать своих истинных эмоций.  

Постоянно пребывала во внутреннем напряжении, тяготила меня бесконечная ложь в отношениях с родной матерью, постоянная неискренность по отношению к ней, но больше всего меня тяготило то, что я не могу её полюбить. 

Так продолжалось практически всю жизнь, вплоть до её болезни. В 1986 году мама перенесла кровоизлияние в мозг со всеми последствиями этой тяжёлой болезни. Я вынуждена была оставить сына одного (правда, он как раз возвратился из армии и уже мог обходиться без моей помощи), оставила удобную квартиру, а перешла жить к маме в однокомнатную маленькую “гостинку”; вынуждена была оставить любимую работу и перейти на другую, неинтересную и менее оплачиваемую. Прекратились посещения театров, концертов, библиотек, прервались встречи с друзьями. Очень страдала оттого, что в связи с болезнью мамы не могла больше путешествовать и ездить в горы. Короче, пришлось полностью менять образ жизни, привычки и т.д.  

Переселяясь к маме в связи с её болезнью, понимала, что Господь даёт мне крест. Осознавала, что вынуждена его принять, поскольку обязана выполнять четвёртую Божью Заповедь. Вынуждена её выполнять. Именно - вынуждена. Приняла свой крест с недовольством и внутренним бунтом. И… моя жизнь превратилась в ад. 

Очень чётко осознала, что добросовестное выполнение Четвёртой Божьей Заповеди и любовь к матери - вещи совершенно разные. И лишь теперь мне стало ясно, что если что-то, что бы то ни было, выполняется исключительно из необходимости, по принуждению (в том числе над самим собой), исключительно из чувства долга, но без любви - становится это невыносимым. А осознание того, что такая  жертва Господу совершенно не угодна, ещё больше усиливает отчаяние. То был неописуемо тяжёлый период моей жизни, особенно жизни внутренней. Единственное, во что очень верила, на что уповала и откуда ожидала помощи - это молитва. Много и горячо молилась, чтобы Господь даровал мне любовь к маме. И Бог услышал мои молитвы.   

Когда мама перенесла вторично кровоизлияние в мозг, более обширное, я вполне понимала, что меня ждёт. И тогда обратилась к Господу со словами: “Любимый мой Иисусе! Ты вторично посылаешь мне крест. Знаю, что будет тяжело, однако говорю Тебе “Да”. В смирении принимаю этот крест, только дай мне силы нести его. Нести, следуя за Тобой. Нести в смирении и с любовью”. И именно с этого момента в моей внутренней жизни начали происходить существенные перемены. 

Знала, что если отдам маму в больницу, она там быстро погибнет. Ухаживала за нею дома. 10 лет мама была прикована к постели, а я все эти годы - к ней. Будучи врачом, знала особенности течения этого заболевания и ухода за такими больными. Давала лекарства, кормила как ребёнка с ложечки, носила на руках в ванну и выполняла всё, что в таких случаях положено. Часто привозила священников домой для исповеди мамы. На протяжении этих 10-ти лет каждый вечер просилась у мамы, чтобы она отпускала меня на вечерние Мессы. Это было единственное, куда она меня охотно отпускала. Вначале я это совершала вовсе не из большой набожности, а единственное из-за того, чтобы хоть немного отдохнуть от всего. Часто во время Богослужения засыпала от предельной усталости. Мама чувствовала, когда я должна возвратиться со Службы и нетерпеливо ожидала меня. Расспрашивала, о чём сегодня читалось Евангелие, кто из священников проводил Мессу, о чём была проповедь. Её расспросы постепенно заставляли меня быть внимательнее во время Богослужений, слушать и запоминать Литургические чтения и молитвы, проповеди священников, чтобы потом рассказывать об этом маме, не прибегая к собственным вымыслам, т.к. осознавала непозволительность этого. Со временем я уже не ограничивалась устным пересказом, а начала вслух читать маме Священное Писание - сначала то были чтения из Литургии текущего дня, а постепенно объём таких чтений увеличивался. Стало появляться желание давать маме пояснения в доступной ей форме о прочитанном - в силу своих примитивных соображений, но в основном опираясь на услышанное в проповедях священников. Так незаметно ежедневное чтение Священного Писания (сначала вместе с мамой, а после её смерти - самой) стало для меня привычкой, а затем - необходимостью.  

Однажды совершенно неожиданно я поймала себя на том, что являюсь для мамы единственной ниточкой, которая связывает её с внешним миром. Почувствовала, что она ведь абсолютно беспомощна и нуждается в моих руках, моём уходе, моих словах, моём присутствии, моём тепле. Впервые в жизни у меня в сердце появилось сострадание к моей матери, сочувствие, неописуемая теплота и вдруг почувствовала, что ко мне пришла любовь к маме. Описать этого состояния не могу. Сказать могу лишь одно: Господь услышал мои молитвы и подарил мне этот огромный, бесценный дар - дар любви. Впервые в жизни прижалась щекой к её руке и впервые в жизни произнесла: “Мамуся…”. Произошло это за два года до её смерти. Не знаю, почувствовала ли мама произошедшие во мне перемены. Знаю лишь, что произошло это слишком поздно. По крайней мере - для меня. После её смерти меня не покидает мысль: сколько же я ей не додала. Как правильно призывает поэт, католический священник Ян Твардовский: “Спешите любить людей, они так быстро отходят”. 

Мама умирала в своей постели при зажжённых громницах (посвяченные в специальный праздник свечи). Её руку я держала в своих ладонях и  тихонько молилась. Её последними словами были: “Аню… призови мне…Бога”. На кладбище поцеловала её в лоб со словами: “До споткання, мамусю”. Первые три Заупокойные Мессы, отслуженные в костёле в день её похорон, на седьмой и 30-ый день, как того требует традиция, были отправлены за упокой души Домицелии, Но к каждой из них были приобщены дополнительные интенции: благодарение Иисусу за то, что непрестанно помогал мне нести мой крест и следовать за Ним; вознесла благодарение Богу за то, что через тяжёлую и длительную болезнь моей мамы Он очистил меня от всего, что мешало мне приближаться к Нему; в третьей из этих  Богослужений была дополнительно заказана интенция о благодарении Господу за наших родителей, которые включились в эту великую цепь веры, которая несмотря ни на что уцелела; которую никто и ничто не смогли разорвать. Именно благодаря им наша вера сохранилась, выжила и была передана нам, нашим детям и внукам. 

 

Опять возвращаюсь в те далёкие годы моего военного детства. Мы в Коканде - Узбекском городе, где мы оказались как эвакуируемые. Приютила нас у себя местная жительница, татарка по имени Зарифа. Она неплохо владела русским языком. Где и кем она работала, я (каюсь) не знаю, но она целыми днями пропадала на работе. Мама долго не могла найти работу и нет в этом ничего удивительного: ведь у мамы не было никакой специальности, а её образование остановилось на уровне 1,5 классов дореволюционной польской школы. Находились у мамы какие-то временные сезонные работы, и она всегда брала меня с собой. Так я увидела, как растёт на плантациях хлопок и как его убирают. Плантация во время созревания хлопка - это зрелище неописуемой красоты, всё поле застлано белоснежными пушистыми подушечками-цветками. Я помогала маме собирать эти “подушечки”, и до сих пор помню, какие они нежные и почти невесомо лёгкие. Спустя какое-то время маме удалось найти постоянную работу - подсобной рабочей на крупной хлебопекарне. На работу она уходила очень рано, брала меня с собой и на целый день оставляла возле ворот пекарни, где я ожидала её до окончания её рабочего дня, т.е. до наступления темноты. Очень скоро у ворот пекарни я обзавелась друзьями, это были бездомные, голодные собаки. Мы быстро нашли общий язык и жили дружно, в полном взаимопонимании и взаимной привязанности. Они привязались ко мне, потому что я щедро делилась с ними хлебом и пончиками, которые мама тайком выносила мне, а я была привязана к ним, т.к. разговаривала с ними и не чувствовала себя одинокой. Могу сейчас сказать о себе, что моё раннее детство прошло в обществе собак, среди которых я чувствовала себя довольно-таки комфортно. 

Однажды группу работников хлебопекарни командировали на уборку проса на огромную плантацию, находящуюся под Кокандом. В эту группу попала и моя мама и поскольку она, как обычно, взяла меня с собой, я увидела, что такое Среднеазиатские оазисы. Это удивительное Творение Всевышнего.  

Обычный Среднеазиатский ландшафт - это пустыня с потрескавшейся от засухи землёй; это пески, по которым ветер гоняет шарики колючих кустиков; это ветры-суховеи и над всем этим купол раскалённого неба. И среди этой безжизненной пустыни Господь разбросал чудесные райские островки, называемые оазисами. Такие чудеса может сотворить лишь рука Творца. Обилие зелени и диковинных цветов, роскошные фруктовые сады с экзотическими фруктами на ветвях деревьев и кустов. Поляны сочной высокой травы, пронизанные арыками - небольшими речушками с очень холодной водой, в которой играют стайки форели. Там на свободе разгуливают  фазаны и иные диковинные птицы. Среди таких оазисов - плантации, на которых выращивают овощи, фрукты, злаки, на уборку которых набирали работников. Благодаря тому, что мама попала однажды в такую группу, я увидела Среднеазиатские оазисы. И расцениваю это как очередной подарок, сделанный мне Господом. Та плантация, на которой трудились работники хлебопекарни, была со всех сторон окружена труднопроходимыми зарослями кустарника, называемых тугаями. Они чем-то напоминают наши рощи. Среди тугаёв тоже арыки, поляны, цветы, птицы. А за тугаями - дюны. Это различной высоты  возвышенности из песка. Меленький шелковистый песок, который днём щедро нагревается  солнцем. 

В бригаде из детей я была одна. Прибывшие на работу люди размещались в длинных деревянных бараках, для охраны которых держали собак. Много собак. Целыми днями, пока взрослые работали на плантации, я была целиком предоставлена сама себе. Собаки легко приняли меня в свою собачью компанию, и мы целыми днями гуляли с ними по тугаям и сказочной красоты полянам. Я впитывала в себя чудесную красоту окружающего мира  и вслух рассказывала о ней собакам. У меня было впечатление, что они меня внимательно слушают. 

Днём я любила взбираться на вершину дюны и наслаждаться, лёжа на тёплом шелковистом песке, а потом кубарем скатываться вниз, к подножью дюны. Именно туда, где тоже любили греться скорпионы. Укус этих коварных насекомых очень опасен. Но я тогда этого не знала. И хотя я находилась буквально в логове скорпионов, не было ни единого случая, чтобы меня ужалил скорпион. Ну как тут не повторить вослед за Псалмистой: 

Ангелам Своим заповедает о тебе охранять тебя на всех путях твоих”. (Пс. 90, 11). 

Именно в тот же период произошёл случай, который хочу сейчас описать. Хотя произошло это давным – давно, память настолько мощно зафиксировала каждую деталь, до малейших подробностей, что мне кажется, будто я вот сейчас на той поляне, даже слышу пение птиц и ощущаю диковинный запах цветов. Пробираясь среди зарослей кустарника, я вдруг замерла перед необыкновенной красоты поляной, которая внезапно открылась передо мной: высокая, залитая ярким солнцем изумрудная трава, засыпанная благоухающими цветами; разноголосый хор птиц; в глубине поляны арык. И вдруг дух захватило от того, что я увидела на берегу арыка: там лежал изумительной красоты круг. Большой круг. Весь он состоял из плотно прижатых друг к другу колец. Кольца эти были сверху покрыты разноцветными небольшими чешуйками - жёлтыми, разных оттенков коричневыми, темно-зелеными, серыми, тёмными. Всё это было скомпоновано в прекраснейший орнамент и блестело на солнце. Невозможно было оторвать взора от этой неописуемой красоты. А затем мне захотелось непременно отнести этот круг к бараку. Но как только я попыталась сделать шаг по направлению к этому кругу, меня внезапно что-то остановило. Однако будучи ребёнком упрямым, я всё же решила овладеть этим кругом. Найдя рядом с собой длинную палку, я решила насадить на неё свою находку и всё же забрать её с собой. Но как только конец палки начал приближаться к центру “круга”, он внезапно резко распрямился, превратился в длинную круглую ленту, которая молниеносно скрылась в густой высокой траве. 

Вечером за ужином я рассказала о своём происшествии. Все наперебой расспрашивали меня о подробностях. А из того, что они говорили, мне запомнилось лишь два слова: змея и чудо.  

С тех пор прошло много лет. Когда мой сын начал подрастать, я часто водила его в разные музеи. Любимым его музеем был археологический. В нём мы могли целыми часами обозревать мастерски сделанные панорамы, изображающие особенности различных климатических поясов земного шара с чучелами и макетами населяющих их птиц, насекомых, животных. Когда мы впервые посетили этот музей, я сразу узнала в нём “свою” змею. Из помещённой под чучелом таблички узнала имя этой змеи, а также там было указано, что она ядовитая и укус её смертелен. 

“Перьями Своими осенит тебя и под крыльями Его будешь безопасен”. (Пс 90, 4) 

В Коканде мы прожили три года. Звуки военной канонады откатывались всё дальше на Запад. До окончания войны оставался ещё почти год. Но Украина уже была освобождена, и мы с мамой летом 1944-го года возвратились домой. Первые впечатления от встречи с Украиной были очень сильные. После Азиатской Голой Степи, по которой мы, возвращаясь домой, тоже ехали довольно долго, после безграничных песков и знойных суховеев на украинской земле взору открывались бескрайние зелёные поля, тёмно-зелёные леса, спокойные речушки и ставки. Всё это наполняло сердце  такой радостью, что хотелось поскорее выскочить из вагона и бежать, качаться по этой зелёной траве и вдыхать в себя её запах. Я постоянно спрашивала у мамы, когда же мы приедем, но она ничего не могла мне отвечать: она припала к оконному стеклу вагона и не переставала плакать. Но вот наконец-то мы в Ярмолинцах. Я сразу узнала нашу хату, дворик, уцелело растущее под хатой огромное ореховое дерево. Мама стала припадать к стенам хаты, деревьям, обнимала их и плакала. А бабушка спокойно взяла меня за руку и повела в хату. Как всё знакомо! Какое всё родное. На своих местах знакомые с предвоенных лет иконы, настенное зеркало, застеленный обрусом стол с крестом на нём. Бабушка поставила меня на колени перед Распятием и произнесла: “Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа”. Пробудились в детской памяти выученные в предвоенные годы слова молитв (на польском языке) “Отче наш…”, “Радуйся, Мария…” Невозможно описать, каким теплом, радостью и чем-то ещё непередаваемом наполнилось при этом детское сердечко. 

Когда я начала подрастать и уже кое-что понимать, я как-то спросила у бабушки, что она делала все эти годы в Ярмолинцах, пока мы были в эвакуации и она о нас ничего не знала. Она спокойно и как всегда лаконично ответила: “Молилась”. Это было так понятно. Я её иначе и не могла представить. Не представляла себе, чтобы она могла метаться в панике, жаловаться всем на свою судьбу и взывать к помощи людей. Бабушка всегда уповала лишь на Бога. Вижу её только с розарием в руках, вижу её на коленях перед Распятым Иисусом. Уверена, что именно так она прожила все эти годы войны, положившись целиком на  Божью Волю и вверив в Его руки свою и нашу судьбу. Позже, уже в годы своей молодости, размышляя об этом, поняла, что нам с мамой во все эти тяжёлые годы помогали именно молитвы нашей  бабушки, которые выслушивал Господь.