Символ 4  

 

Рене МАРЛЕ 

 

ДИТРИХ БОНХЕФФЕР (1906-1945) 

 

Протестанты не признают культа святых. Однако у них не запрещено относиться к некоторым великим христианам как к своего рода маякам, освещающим наши пути. Этих замечательных христиан можно сравнить с маяками, поскольку их жизнь и труды отражают не только их собственное "я", но и то, что захватило их в Евангелии. Они маяки, потому что они свидетели. 

Дитрих Бонхеффер был "свидетелем Иисуса Христа среди своих братьев", как говорит надпись, выгравированная на его могиле. Он был таким свидетелем и как богослов, и как автор духовных произведений. Он был таким свидетелем не только потому, что всю свою жизнь посвятил пастырскому служению, но и потому, что боролся со злом в мире. Он участвовал в борьбе против национал-социализма, который воцарился на его родине и, нападая на основы христианской веры, грозил гибелью самому облику человеческому. За свою трезвую и безграничную готовность бороться со злом Бонхеффер заплатил жизнью. Ему было 39 лет, когда, за несколько дней до капитуляции Германии, его казнили нацисты. 

Из всего, что создано Бонхеффером, наибольший резонанс получили письма, написанные в тюрьме. Они передают не только всю глубину его существа, но и захватывающие каждого размышления  о том, каким, по мнению автора, должно стать христианство в мире, переживающем потрясения мировой войны. 

Бонхеффер стремился понять, каким образом Евангелие может сохранить влияние в мире, который, по сути, уже более не религиозен. Восприняв некоторые интуитивные прозрения Карла Барта. Бонхеффер, тем не менее, подчеркивал разницу (с его точки зрения, принципиальную) между религией, или "религиозностью", которая не более чем человеческое представление или свойство, и верой, которая есть "пересотворение человеческого существования". 

Вера — не отход от мира, но поиск и нахождение Бога и Его благодати в самом сердце переживаемой действительности. Именно в лоне "Предпоследнего" (тело, работа, общество) христианин движется к "Последнему" — подлинно божественной реальности. Ветхий Завет, который по-прежнему остается для христиан неотъемлемой частью Священного Писания, свидетельствует об укоренении Слова Божия и веры в реальности мира и истории. Христианин живет не "на задворках" истории, но посреди мира, где провозглашает свою веру и свидетельствует о Воскресении Иисуса Христа. 

 

ДИТРИХ БОНХЕФФЕР "Письма из тюрьмы"

 

Второе воскресенье Рождественского поста 1943 г. 

 

... Я снова и снова ощущаю, как ветхозаветно мыслю и чувствую; в минувшие месяцы я и читал гораздо чаще Ветхий Завет, чем Новый. Только если сознавать неизреченность имени Божьего, можно однажды произнести имя Иисуса Христа; только если любить жизнь и землю так, что, кажется, потеряв их, утратишь навсегда все, — можно веровать в воскресение из мертвых и в иной мир; только если признавать над собою Божий закон, можно надеяться на милосердие; и только если питать уверенность в том, что Господь обрушит гнев и мщение на врагов своих, можно ощутить в сердце прощение и любовь к недругу. Тот, кто слишком скоро и непосредственно хочет приблизиться к Новому Завету, тот, по-моему, не христианин. Об этом мы не раз уже толковали, и каждый день убеждает меня в справедливости подобного мнения. Невозможно и не должно произносить последнее слова раньше предпоследнего — не так ли? Мы живем в Предпоследнем, а веруем в Последнее. При этой мысли у лютеран (так называемых!) и пиетистов мурашки пробегут по коже — а, между тем, мысль эта все же верна, в "Уподоблении Христу" я лишь коснулся ее (в гл. 1), не развив достаточно подробно. Оставляю на будущее. Однако ее последствия чрезвычайно важны, в частности, для проблемы католицизма, для церковного служения, для использования Библии и так далее, а прежде всего для этики. Почему в Ветхом Завете во имя Господа Бога энергично и часто лгут (я недавно составил список таких мест), убивают, обманывают, разводятся, даже прелюбодействуют (ср. генеалогию Иисуса), сомневаются и богохульствуют, тогда как в Новом Завете ничего подобного нет? Начальная ступень религиозности? Думать так — более чем наивно; Господь Бог ведь один и тот же. Однако об этом — позднее, устно! 

 

18.12.43 

... Мой опыт говорит мне, что нет ничего мучительнее тоски. Некоторых людей жизнь с самого начала так перетрясла, что они как бы неспособны на глубокое чувство тоски, — они отвыкли охватывать воображением большие временные пространства и заменяют недоступное им напряжение кратковременными радостями, удовлетворяющими более примитивные потребности. Это — судьба беднейших слоев, и это же гибель всякой плодотворной интеллектуальной деятельности. Право, не следует утверждать, что человеку идут на пользу ранние препятствия и трудности. В большинстве случаев человек ломается. Люди, прошедшие сквозь такие испытания, закаленнее других, но и гораздо менее восприимчивы. Если мы насильственно разлучены с людьми, которых любим, и разлучены надолго, то мы просто не можем — как большинство — создать себе дешевую замену из других людей; говоря "не можем", я имею в виду не соображения нравственности, а физическую невозможность. Всякая замена нам отвратительна. Мы просто должны ждать, ждать, ждать, должны несказанно страдать от разлуки, должны испытывать тоску, близкую к душевной болезни, — только так, пусть и дорогой ценой мучительных страданий, мы сохраняем внутреннюю связь с людьми, которых любим. Мне кажется, что в ближайшие месяцы ты будешь испытывать нечто подобное, вот я и хотел написать тебе о моем опыте. Может быть, он тебе пригодится. После таких приступов тоски прежде всего хочется как-то отойти от нормально-упорядоченного течения дня так что в нашу жизнь стремится проникнуть некоторый хаос. Иногда меня преследовало искушение не вставать, как обычно, в шесть часов утра (это было вполне возможно), а спать подольше. До сих пор мне еще удавалось не поддаваться этому искушению; ясно, что это было бы началом капитуляции, и за ним последовало бы что-нибудь куда хуже; ведь внешний и чисто физический порядок (утренняя гимнастика, обтирание холодной водой) в известной мере обусловливает порядок внутренний. Далее: нет ничего хуже, чем в такие времена пытаться создать себе какую-то замену для незаменимого. Из такой попытки все равно ничего не получится, а внутренний хаос увеличится; сила же предоления, которая может родиться лишь из полной сосредоточенности на объекте тоски, — эта сила оказывается подорванной, и тогда выстоять еще трудней... Далее: по-моему, не стоит разговаривать с другими о своем состоянии, это только увеличивает душевное смятение. Гораздо плодотворнее быть, по возможности, открытым нуждам других людей. Прежде всего — нельзя поддаваться жалости к самому себе. Что же до христианской стороны дела,то стих: "Живем мы, забывая / охотно всякий раз: / сия юдоль земная / не родина для нас", — выражает истину хоть и существенную, однако конечную. Я думаю, всю нашу жизнь мы должны так любить Бога за все то благо, что Он нам дает, и такое питать к нему доверие, чтобы, когда время наступит и час пробьет но только тогда! отойти к Нему с любовью, доверием и радостью. Однако — скажу об этом прямо и отчетливо — тосковать по загробному миру в объятиях своей супруги — это, мягко выражаясь, признак безвкусицы и уж, во всяком случае, не проявление Господней воли. Бога следует находить и любить в том, что окружает нас; Богу угодно одарить нас безмерным земным счастьем — так не будем же благочестивее Его самого, нестанем разрушать это счастье заносчивыми помыслами, непомерными требованиями и необузданным религиозным воображением, которое не в состоянии удовольствоваться тем, что дает нам Бог. Тому, кто в земном своем счастье обретает Бога и благодарит Его, тому Бог всегда сумеет напомнить, что все земное лишь преддверие к иному и что приучать сердце свое к Вечности благо; мы не раз еще, искренне вздыхая, скажем себе: "Как бы я хотел обрести мой истинный дом!.." Но всему свое время, и главное идти следом за Господом, не пытаясь непременно опередить Его на несколько шагов, но и не отставая. Слишком много мнит о себе тот, кто желает иметь все сразу: и счастье брака, и Крест, и небесный Иерусалим, где несть мужа и жены. "Он все творит в нужный час (Экклесиаст 3). Всему свое время: "время плакать и время смеяться, ... время любить и время отрывать от сердца, ... время рвать и время зашивать... и Бог вновь воззовет минувшее." Последнее, видимо, означает, что из прошлого ничто не потеряно и что это принадлежащее нам прошлое Бог обретает вместе с нами. Так что, если нами овладевает тоска по минувшему — а это случается в самые неожиданные мгновения, — то нам нельзя забывать, что это лишь одно из "времен", которые Господь постоянно держит для нас, и что нам тогда следует возвращаться к этому минувшему не по собственному произволу, но вместе с Богом. Довольно об этом — вижу, что взял на себя слишком много; собственно говоря, я ничего не могу сказать тебе такого, чего бы ты не знал сам. 

 

Рождественская ночь 1943 г. 

Хочется сказать вам кое-что в связи с предстоящим вам расставанием. Стоит ли говорить о том, как тяжко переживать расставание? Но поскольку я вот уже девять месяцев в разлуке с теми, кого люблю, то я накопил некоторый опыт, которым и хочу сейчас поделиться с вами... 

Прежде всего: ничто не может восполнить отсутствия любимого человека, да и не следует к этому стремиться; разлуку надо просто перенести и пережить. На первый взгляд кажется, что это звучит очень горько, но в этом же содержится и великое утешение, ибо благодаря тому, что брешь остается незаполненной, она связывает нас друг с другом. Неверно полагать, что эту брешь заполняет Бог; напротив, Он сохраняет ее незаполненной и тем самым помогает нам сохранить нашу связь друг с другом — пусть даже и в муках, но сохранить. Далее: чем прекраснее и богаче воспоминания, тем тяжелее разлука. Но благодарность преображает муку воспоминания в тихую радость. Миновавшее счастье мы носим в себе не как ранящий шип, но как драгоценный дар. Не следует рыться в воспоминаниях, отдаваться им вовласть — ведь даже и драгоценным даром мы любуемся не постоянно, а только в определенные минуты, в остальное же время просто владеем им, как сокровенным кладом, в существовании которого мы уверены. Лишь тогда минувшее будет излучать постоянную радостьи силу. Далее: время разлуки не потеряно и не бесплодно для совместной жизни во всяком случае, не должно быть бесплодным напротив, вопреки всем трудностям, оно может способствовать рождению особо крепкого человеческого единства. Далее: особенно здесь я убедился в том, что реальные факты всегда можно преодолеть и что лишь наше собственное волнение и страх заранее безмерно преувеличивают их значение. С момента пробуждения до отхода ко сну мы должны помнить о том, что необходимо предоставить нашего ближнего Божественному попечению, полностью поручить его Богу, и наши тревоги о другом должны преображаться в молитву о нем. 

 

20.5.44 

... Но опасность всякой сильной любви в том, что из-за нее, если можно так выразиться, теряешь полифонию жизни. Вот что я имеюв виду: Бог Вечность хочет быть любим всем сердцем человека, но не так, чтобы это обожание росло за счет земной любви или ослаблялоее; оно должно быть чем-то вроде cantus firmus, с которым остальные голоса жизни сливаются в контрапункте. Одна из таких контрапунктических тем, обладающих полной самостоятельностью и все же устремленных к cantus firmus, — это земная любовь ведь и в Библии есть "Песнь Песней", и, право же, нельзя вообразить любви более жаркой, чувственной, пламенной, чем та, о которой там говорится (ср. 7,6). В самом деле, как хорошо, что в Библии есть эта часть, в укор всем тем, кто видит сущность христианства в подавлении страстей (где же можно найти такое подавление в Ветхом Завете?). Если cantus firmus отчетлив и ясен, то и контрапункт может звучать со всей возможной мощью. Они "неслияны, но нераздельны", если воспользоваться выражением из постановлений Халкидонского собора, как в Иисусе Христе его божественная и человеческая природы. Может быть, полифония в музыке так важна и близка нам именно потому, что она служит музыкальным воплощением этого христологическою факта и, значит, нашей vita Christiana? Только вчера, после твоего посещения, пришел я к этой мысли. Ты понимаешь, что я имею в виду? Хочу тебя попросить: пусть cantus firmus звучит со всей отчетливостью, только тогда все звучание будет полноценным, а контрапункт ощутит поддержку, он не сможет ни уклониться от cantus firmus, ни отделиться от него и все же останется некоей целостностью, вполне самостоятельным единством. Только понимая эту полифонию, ощущаешь единство жизни и в то же время знаешь: ничего губительного произойти не может, пока выдерживается cantus firmus. Быть может, в эти вместе прожитые дни, а также в дни приближающейся разлуки многие испытания станут легче. Прошу тебя... не бойся разлуки, не питай к ней ненависти, если она, вместе со всеми свойственными ей опасностями, объявится вновь, — положись на cantus firmus.Не знаю, верно ли я все это сказал, ведь о таких вещах говоришь редко... 

 

30.4.44 

... Меня постоянно волнует вопрос о том, чем собственно является для нас сегодня христианство и кем Христос. Прошло время, когда людям можно было высказать все в богословских или благочестивых речах; прошло также время глубокой внутренней жизни и совести, а, значит, и вообще религии. Мы движемся навстречу совершенно бе­религиозному времени; люди, такие, какими они стали сегодня, просто не могут более оставаться религиозными. Даже те, которые искренне считают себя "религиозными", на деле вовсе не таковы; видимо, под словом "религия" они понимают нечто совсем иное. Все наше 1900-летнее христианское благовестие и богословие зиждется на представлении о врожденности религиозного чувства. "Христианство" всегда было формой (может быть, истинной формой) "религии". Если же в один прекрасный день аанет ясно, что этого врожденного чувства не существует, что оно представляет собою исторически обусловленную и преходящую форму самовыражения человека, если люди и в самом деле станут решительно безрелигиозными, — а мне кажется, что это уже более или менее произошло (чем, например, можно объяснить, что эта война, в отличие от всех предшествующих, не вызывает "религиозной" реакции?), — так вот, что же все это будет означать для христианства? Все наше доныне существовавшее "христианство" лишается основы, и своей "религиозной" проповедью мы сможем воздействовать разве что на нескольких "последних рыцарей", да еще на кучку интеллектуально нечестных людей, Неужели они и есть "малый" остаток "избранных"? Неужели мы, перебивая друг друга, наступая друг другу на ноги и все более разочаровываясь, обрушимся именно на эту сомнительную группу, пытаясь сбыть наш залежалый товар? Неужели мы набросимся на нескольких несчастных в минуту их слабости, чтобы, так сказать, религиозно их изнасиловать? Если мы всего этого не желаем, если нам в конце концов приходится даже западную форму христианства рассматривать как первую ступень полной без религиозности, — что же за положение складывается для нас, для Церкви? Как может Христос стать Господом и для неверующих? Существуют ли неверующие христиане? Если религия представляет собой лишь оболочку христианства, — да и оболочка эта в разное время выглядела совершенно по-разному, — что же такое безрелигиозное христианство? Барт, единственный, кто начал размышлять в этом направлении, все же не додумал этой мысли до конца — он пришел к своеобразному "позитивизму" Откровения, который в конце концов оказался по сути реставрацией. Неверующий рабочий или вообще любой неверующий во всем этом ничего серьезного не приобретает. Вот вопросы, на которые следовало ответить: какую роль играют Церковь, община, проповедь, литургия, христианская жизнь в безрелигиозном мире? Как говорить о Боге без религии, то есть без исторически обусловленных предпосылок метафизики, внутренней жизни и так далее? Как говорить о "Боге" по-светски (если вообще еще можно говорить о Нем так, как мы это делали до сих пор)? Возможны ли христиане безрелигиозные и нецерковные? Как образовать эклессия, если мы считаем себя не призванными, избранными в религиозном смысле, но скорее полностью принадлежащими миру? Если так, то Христос уже не объект религии, а нечто совсем иное — в самом деле Господин мира. Но что это значит? Что в условиях безрелигиозности значат культ и молитва? Приобретают ли здесь новое значение "Правила для оглашаемых", то есть уже известное тебе различение Предпоследнего и Последнего ? 

На сегодня хватит — сейчас можно будет отослать письмо. Черездва дня продолжу. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, и тебене скучно. Всего тебе доброго! Нелегко писать, ничего не получаяв ответ; прости, если из-за этого мои письма превращаются в монологи. 

Нет, могу еще немного продолжить. Павлов вопрос, является лиобрезание условием праведности, теперь, по-моему, означает: является ли религия условием спасения? Свобода от обрезания — этои свобода от религии. Нередко я спрашиваю себя, почему "христианский инстинкт" влечет меня чаще к неверующим, нежели к верующим, — и вовсе не потому, что я стремлюсь исполнить обязанность миссионера, а скорее из побуждений "братских". В разговоре с верующими я нередко опасаюсь произнести имя Божие — мне все кажется, что оно звучит как-то фальшиво, и я сам себе представляюсь нечестным. В особенности неприятно, когда другие начинают говорить, пользуясь религиозной терминологией, — тогда я почти совсем умолкаю и мне становится душно и не по себе, а беседуя с неверующими, я, если нужно, вполне спокойно и естественно упоминаю Бога. Верующие начинают говорить о Боге, когда человеческое познание (иногда от лености мысли) достигает своих пределов и когда человеческие силы иссякают. В сущности, верующие всегда прибегают к deus ex machina— будь то для разрешения неразрешимых задач илив поисках сверхчеловеческой силы, когда человеческая бессильна; иначе говоря, это всегда построено на идее человеческой слабости или пределов наших возможностей. Разумеется, такой метод может действовать лишь до тех пор, пока люди собственными силами не раздвинут хоть немного эти пределы и Бог как deus ex machina станет излишним. Разговоры о человеческих пределах теперь вообще кажутся мне сомнительными. Смерть, которой едва ли еще боятся, и грех, который едва ли еще осознают, — разве это в наше время можно считать настоящим пределом? Мне все кажется, что в этих рассуждениях проявляется только наш страх,— нам хочется оставить хоть какое-то место для вмешательства Господа Бога. А мне хотелось бы говорить о Боге не на пределах, а посредине, в связи не со слабостью, а с силой, и, значит, не со смертью и виной, а с жизнью и добром. На пределах, мне кажется, лучше молчать и оставить неразрешимое неразрешенным. Вера в воскресение не есть "решение" проблемы смерти. "Потусторонность" Бога не вытекает из "посюсторонности" наших познавательных возможностей. Трансцендентность в теории познания не имеет ничего общего с трансцендентностью Бога. Бог потусторонени одновременно находится в самой сердцевине нашей жизни. Церковь возвышается не там, где иссякают человеческие возможности, не награницах, но — посредине села. Так учит нас Ветхий Завет, и в этом смысле мы слишком часто забываем прочитывать Новый Завет в свете Ветхого. Я много размышляю о том, какой облик должно принять внерелигиозное христианство, и скоро напишу тебе об этом подробнее. Может быть, именно нам, находящимся между Востоком и Западом, выпадет тут на долю важная задача. Как я был бы рад услышатьот тебя хоть несколько слов на эту тему! Ты и представить себе не можешь, как много это значило бы для меня. 

 

8.6.44

... В связи с мыслями, которые занимают меня в последнее время, ты задаешь столько вопросов, что я сам был бы рад, если бы мог на них ответить. Дело в том, что мои рассуждения пока в начальной стадии и я, как обычно, руководствуюсь в большей степени подсказыващим вопросы инстинктом, нежели ясными решениями. Попытаюсь изложить свою позицию при помощи некоторых исторических фактов. 

Движение в пользу человеческой автономии (я подразумеваю подэтим открытие законов, благодаря которым человечество живет и справляется со своими задачами в области науки, общественнойи государственной жизни, искусства, этики, религии) — это движение, начавшееся примерно в тринадцатом веке (не хочу вдаваться в споро датах), достигло в нашу эпоху известной зрелости. Человек научился во всех важных вопросах опираться на самого себя, не прибегая к "рабочей гипотезе: Бог". В вопросах науки, искусства и этики этостало само собой разумеющейся истиной, которую никто и не пытается поколебать; но вот уже примерно сто лет, как тот же принцип вовсе возрастающей степени применяется и в области религии: оказалось, что все движется и без "Бога", — к тому же ничуть не хуже, нежели прежде. "Бог" все больше вытесняется из общечеловеческой сферы, подобно тому, как это уже произошло в сфере научной, — Он все более теряет свое влияние на земле. 

Католическая и протестантская историография отныне согласны в том, что в ходе этого развития обнаруживается решительное отпадение от Бога, от Христа, и чем больше они противопоставляют Бога и Христа этому развитию, тем более само развитие представляется антихристианским. Мир, пришедший к осознанию самого себя и своих жизненных законов, настолько уверен в себе, что у нас невольно возникает тревожное чувство: ошибки и неудачи не внушают миру сомнений в правильности его пути и его развития, он отдает себе в них отчет с мужественной трезвостью, и даже такое событие, как нынешняя война, в этом смысле вовсе не является исключением Против этой самонадеянности выступила христианская апологетика, принимающая самые различные формы. Она пытается доказать слишком уверенному в себе миру, что без понятия "Бог" он существовать неможет. Пусть она капитулировала во всех светских вопросах, но ведьостаются так называемые "последние вопросы" — смерть, вина, — накоторые может ответить один лишь "Бог" и ради которых людям необходимы Бог, церковь, священник. Так что мы существуем в известной степени за счет этих так называемых "последних вопросов". А что будет, если в один прекрасный день они исчезнут как таковые, если и на них удастся найти ответы "без Бога"? Тут, правда, появляются секулярные заменители христианскою богословия, а именно философия экзистенциализма и психотерапия. Здоровому, уверенному в себе человеку внушается, что он на самом деле несчастливи погружен в отчаяние, что он просто не ведает о том, в каком несчастье утопает и что только философы-экзистенциалисты и психотерапевты могут его спасти. Там, где царят здоровье, сила, уверенность, простота, они чуют для себя сладкий плод, в который вонзают зубы или откладывают свои смертоносные яички. Вогнать человека в безысходное отчаяние вот какова их основная цель. Это и есть секуляризованный методизм. Кого же ему удается убедить? Небольшое число выродившихся интеллектуалов, которые считают самих себя единственным центром мира и потому охотно занимаются собою. Простого человека, занятого работой, семьей, ну и, разумеется, нечуждающегося кое-каких "удовольствий", это не затрагивает. Нету него ни времени, ни охоты погружаться в экзистенциальное отчаяние и рассматривать свое, может быть, скромное счастье с точкизрения "горя", "заботы" и "несчастья". 

Нападки христианской апологетики на самонадеянность мира, ставшего зрелым, я считаю занятием, во-первых, бессмысленным, во-вторых, недостойным, в-третьих, нехристианским. Бессмысленным — ибо мне это кажется попыткой вернуть человека в пору переходного возраста, то есть поставить его в зависимость от того, от чего он фактически более не зависит, заставить его разрешать проблемы, которые для него практически уже перестали быть проблемами. Недостойным — ибо здесь делается попытка использовать слабости человека во имя целей для него чуждых, им свободно не принятых. Нехристианским — ибо Христос подменяется определенной ступенью религиозности человека, то есть человеческим законом. Позже я напишу об этом подробнее. 

 

8.7.44 

... Существует и беззастенчивость, свойственная духовенству, мы называем это "поповским началом", и сводится оно к тому, что попы вынюхивают у человека греховные помыслы, чтобы поймать его в свои сети. Как если бы мы только тогда поняли, в чем красота дома, когда нашли бы паутину в погребе, или только тогда могли бы оценить хорошую пьесу, когда увидели бы, как ведут себя актеры за кулисами. Нечто подобное свойственно и романам, вышедшим за последние полстолетия, — их авторы думают, что людей невозможно изобразить правдиво, иначе как показав их в супружеской постели. Таковы же и современные кинематографисты, которые считают необходимыми сцены с раздеванием. Все одетое, укрытое, чистое, целомудренное этим авторам изначально кажется лживым, ряженым, нечистым — тем самым обнаруживается лишь их собственная нечистота. Недоверие, подозрительность по отношению к людям — это бунт неполноценных.  

С богословской точки зрения тут двойная ошибка: во-первых, полагают, что, только вынюхав у человека его грехи или низкие свойства, можно обратиться к нему как к грешнику; во-вторых, считают,что сущность человека сводится к его глубочайшим, интимнейшим подосновам, и вот это называют его "внутренним миром", думают, что именно в этих потайных углах человека и господствует Бог! 

Относительно первого утверждения скажу, что человек, хоть и грешник, но от этого еще далеко не подл. Скажу на общепонятном языке: можно ли утверждать, что Гете или Наполеон от того были грешниками, что не всегда хранили супружескую верность? Речь идет не о грехах слабости, но о больших грехах. Нет никакой надобности шпионить за людьми. Библия этого не делает никогда. Большие грехи: для гения безмерная гордыня; для крестьянина — нарушение порядка (разве Десять заповедей отражают крестьянскую этику?); для горожанина боязнь свободно взятой на себя ответственности. Верно ли это? 

Относительно второго: Библия не знает нашего различения внутреннего и внешнего. Да и зачем оно ей? В Библии всегда говорится о цельном человеке, даже там, где, как в Нагорной проповеди. Десять заповедей рассматриваются в связи с внутренним миром. Полагать, будто добрые "намерения" могут заменить цельное добро, совершенно не соответствует духу Библии. Так называемый "внутренний мир" был открыт лишь в эпоху Возрождения (вероятно, Петраркой). "Сердце" в библейском смысле это не внутренний мир, а весь человек, каким он стоит перед лицом Бога. Но так как человек в такой же степени живет от "внешнего" к "внутреннему", как и от "внутреннего" к "внешнему", то мнение, будто бы сущность его можно понять лишь в его интимно-душевных подосновах, совершенно ошибочно. 

Итак, я прихожу к следующим выводам: Бога не нужно протаскивать контрабандой и прятать где-то в укромном месте; надо просто признать самостоятельность мира и человека. Человека же следует не "принижать" в его земном существовании, но оставить наедине с Богом, так чтобы человек стоял перед Ним в своей силе, а не слабости; наконец, надо отказаться от всех поповских ухищрений и не рассматривать психотерапию или экзистенциализм как пути приближения к Богу. Наглость всех этих людей несовместима с благородством слова Божия — оно никогда не станет их союзником. С бунтом маловерия, то есть с бунтом снизу оно не имеет ничего общего. Оно царствует. 

 

16,7.44 

... Еще несколько мыслей к нашей теме. Я медленно и постепенно приближаюсь к нерелигиозному толкованию библейских понятий. Пока что я лучше вижу саму задачу, чем ее решение. 

Об историческом аспекте: к автономии мира привело единое долгое развитие. В богословии был сначала Герберт Шербургский, утверждавший достаточность разума для религиозного познания. В нравственности — Монтень и Бодэн, установившие взамен заповедей житейские правила. В политике — Маккиавелли, отделивший политику от общепринятой морали и обосновавший учение о государственной целесообразности. Позднее был Г. Гроций, хоть и очень отличавшийся от Маккиавелли по содержанию своих трудов, но все же близкий к нему по направлению (идея автономии человеческого общества, теория естественного права, становящегося у Гроция правом народов, правом, которое остается в силе и в том случае, "если и нет никакого Бога". Наконец, заключительный философский штрих: с одной стороны — деизм Декарта (мир —механизм, действующий и без вмешательства Бога); с другой — пантеизм Спинозы (Бог природа). Кант в основе деист, Фихтеи Гегель — пантеисты. Повсюду целью мысли оказывается автономия человека и мира. 

(В естественных науках развитие начинается, видимо, с Николая Кузанского и Джордано Бруно и их "еретического" учения о бесконечности мира. Античный космос был конечным, как и средневековая Вселенная. Бесконечный мир — каким бы его ни воображать — предоставляется самому себе, "если и нет никакого Бога". Современная физика снова высказывает сомнения в бесконечности мира, но при этом не возвращается к прежним представлениям об его конечности.) 

"Бог" в качестве нравственной, политической, естественнонаучной рабочей гипотезы преодолен; но точно также преодолен и в качестве гипотезы философской и религиозной (Фейербах). Интеллектуальная честность требует опустить эту рабочую гипотезу или во всяком случае использовать ее как можно меньше. Благочестивый ученый (естествоиспытатель, медик и так далее) — гибрид. 

— Где же остается место для Бога? — спрашивают боязливые и, не находя ответа на этот вопрос, проклинают все развитие, заведшее их в такой тупик. О различных запасных выходах из помещения, ставшего слишком тесным, я тебе уже писал. Можно добавить только salto mortale назад в средневековье. Но принципом средних веков была религиозная гетерономия. (Автор имеет в виду подчинение науки и нравственности авторитету Церкви. Прим. ред.) Возврат к этому был бы лишь актом отчаяния, страшным результатом отказа от интеллектуальной честности. Мечта, напоминающая песню: "О, если бзнал я путь назад, далекий путь в святое детство!" Такого пути нет — во всяком случае, его нельзя достичь ценой сознательного отказа от внутренней честности, он достижим, как учит Матфей (18.3), лишь посредством раскаяния, то есть последней честности, 

И мы не можем быть честными, не признавая, что должны житьв мире, "если и нет никакого Бога". Именно это признаем мы перед лицом Бога! Бог сам вынуждает нас к такому признанию. Так обретение нами самостоятельности влечет нас к истинному осознанию нашего положения перед Богом. Бог, который с нами, это Бог, оставляющий нас (Марк 15.34)! Бог, оставляющий нас жить в мире безрабочей гипотезы "Бог", — это и есть Бог, перед которым мы всегда стоим. Перед Богом и с Богом живем мы без Бога. Бог позволяет вытеснить себя из мира на крест, Бог бессилен и слаб в мире, и как раз таким и только таким он живет с нами и помогает нам. Матфею (8.17) совершенно ясно, что Христос помогает нам благодаря не своему всемогуществу, но своей немощи, своей муке. 

Вот в чем отличие нашей религии от всех иных. Человека в беде религиозность его учит взывать к власти Бога над миром, Бог это deus ex machina. Библия указывает человеку на немощь и муки Бога; помочь способен только страдающий Бог. Поэтому можно сказать,что развитие мира к самостоятельности, которая кладет конец ложному понимания Бога, открывает нам глаза на Бога библейского, обретающего немощью своею мощь и власть. Видимо, здесь-то и должно начаться "светское истолкование".