“Узнала я, как опадают лица,  

Как из-под век выглядывает страх, 

Как клинописи жёсткие страницы 

Страдание выводит на щеках, 

Как локоны из пепельных и чёрных 

Серебряными делаются вдруг, 

Улыбка вянет на губах покорных 

И в сухоньком смешке дрожит испуг. 

И я молюсь не о себе одной, 

А обо всех, кто там стоял со мною 

И в лютый холод, и в июльский зной 

Под красною ослепшею стеною”.

(Анна Ахматова)

Оскверненные кресты 

 

  Прошлое нам не принадлежит. Его не вернёшь. В нём ничего не изменишь. Оно поступило в распоряжение Господа, и лишь Ему Одному известно, как Он с ним, этим нашим прошлым, поступит. 

  Прошлое нам не принадлежит. Но память о нём остается. Память, которая внезапно, неожиданно врывается непрошенными, незваными воспоминаниями – иногда радуя, умиротворяя, наполняя нежностью, щемящей тоской по необратимо ушедшим временам, успокаивая ощущением того, что жизнь все-таки прожита не зря. Однако чаще всего эти спонтанные воспоминания терзают сознание, надолго не оставляя его в покое; вызывают неописуемо болезненные сожаления; ведут к глубоким размышлениям; подталкивают на мучительные поиски ответов на те вопросы, над которыми ранее не задумывалась. 

В последнее время я все чаще начала обращаться к священникам с подобными своими размышлениями, а иногда они даже становятся темой моих исповедей. Чаще всего мне советуют не оглядываться назад и не копаться в своем прошлом. 

Но вот после одной из таких бесед священник посоветовал мне все это описывать. Какая блестящая идея! Как я сама до этого не додумалась? Мне очень нужно выговориться. А где это можно сделать лучше, чем на молитве или излив все на бумагу. 

Поэтому я сейчас за машинкой. Хочу писать. Не для мемуаров. Не для истории. Не для кого-то. Не исключено, что написанного никогда никому не покажу. Это нужно мне. Сейчас. Почему? Не знаю! 

Начну, пожалуй, с самих ранних воспоминаний, с самого детства. А значит – с бабушки. 

Бабушка… Бабця… Бабуся… 

Воспоминания о ней настолько добрые, светлые, легкие, что мне казалось – как только начну писать о ней, слова сами будут ложиться на бумагу. Увы! Осечка произошла на первом же слове. В русскоязычный текст вписывается только слово “бабушка”. Но применительно к моей бабушке оно совершенно чужое. Моя бабушка и при жизни, и после её смерти всегда была и остаётся для меня бабця. Иначе я её никогда не называла. 

Казалось бы, на голом месте создаю проблему. Для меня это – не на голом месте. Вопрос подтачивает сознание уже давно: так кто же я? Кто я по национальности? Мое “бабця” – это мое родное. Я – полька по крови. До глубоких корней. Но моя нога никогда не ступала на землю той страны, к национальности которой я принадлежу. Я не знаю обычаев этой страны и не живу ими. Лишь поверхностно, на уровне информации знакома с историей и культурой этой страны, но никогда не жила, не дышала ими. На своем родном, польском, языке я обучалась молитвам и сейчас продолжаю их читать на польском. К Господу обращаюсь на польском; беседую с Ним, размышляю, радуюсь, восхваляю, плачу, прошу, благодарю, жалуюсь, рассказываю Ему – на польском. Но все это лишь у себя дома, наедине со своим Господом. В костеле включаюсь в общую молитву на Службах Божьих чаще всего на украинском, иногда – на русском. 

Совсем недавно исповедовалась от того, что не могу до сих пор перестроиться, не могу принять украиноязычных Служб Божьих; не греют душу колядки на украинском, … Отчего так? Не понимаю. Ведь я родилась на Украине, здесь родились мои родители. Обучение в школе получала на украинском. Я ем хлеб и сало украинское. Я – росток из этой земли.  

Разговорным языком в нашей семье всегда был украинский – язык красивый, мелодичный, мною когда-то любимый. По месту рождения и месту всей своей жизни я – украинка. Но я никогда не жила обычаями этой страны, её культурой, не впитала в себя её национального колорита. Не из негативизма, не из гордыни, не из враждебности – ничуть! Просто это не моё и я всегда ощущала это на каком-то совершенно подсознательном уровне. Чувствовала ли я это ранее? Да. Страдала ли от этого? Да! 

И вот сейчас я за русскоязычной машинкой. Если мне нужно выразить мысль, я могу это сделать лишь на русском. Исповедь я начинаю на польском, но очень скоро “соскальзываю” на русский. Поймала себя на том, что думаю я на русском. Общение с окружающими, где угодно, только на русском: по пути домой из костёла; с коллегами на работе; в транспорте, в магазине, на базаре – русский язык. Язык страны, к которой я не имею никакого отношения. 

В общем, получается интересная ситуация: я, будучи человеком определённой национальности (о чём я лишь знаю), родилась, выросла и живу среди людей другой национальности, которую не воспринимаю как свою родную; при этом общаюсь с окружающими и мыслю на языке третьей национальности, которая вообще для меня чужая. Не расщепление ли это? А расщепление – это не что иное, как шизофрения. И с этой шизофренией я живу всю жизнь. Казалось бы, непонятно, в чём проблема – ведь все так живут. Моя проблема в том, что я это чувствую и ничего не могу с этим поделать. Меня это мучает. Я чувствую себя безродной. 

Занося к Господу молитвы, я отдавала это своё “расщепление” Иисусу: “Господи Иисусе, если я так болезненно это переживаю, то почему-то Ты, Боже, это допускаешь. Покажи мне, что Ты хочешь мне через эту боль сказать”. C такими просьбами и размышлениями я часто на протяжении длительного времени обращаюсь к Господу. И однажды, когда в тишине стояла на коленях перед Святыми Дарами, почувствовала всем сердцем, что нашей Отчизной являются Небеса, а единственным нашим Отцом есть тот, который на Небесах. И что Он является также и моим Отцом, и что моя Отчизна – именно там, на Небесах, независимо от того, кем являюсь я здесь, на земле. Не могу описать того состояния, которое пережила тогда, когда открылась мне эта истина. Наверное, это можно сравнить с состоянием осиротевшего ребёнка, находящегося в детском приюте, когда внезапно его находят родители и заключают его в свои объятия. Описанию это не поддаётся. Могу лишь засвидетельствовать, что Бог действительно допускает иногда трудные ситуации для того, чтобы через них что-то нам показать, чему-то научить. 

Однако пора всё же начать повествование о бабушке. 

Казалось бы, что можно о ней писать? Обыкновенная, как все. Маленькая, худенькая, с бугристыми пальцами никогда не отдыхающих рук. Она ничем особым не отличалась от других таких же бабушек в Ярмолинцах. И всё же для меня в ней всё было необыкновенным. Всё, начиная от имени. Звали бабушку Гоноратой. Редкое и красивое имя. По правде говоря, я больше никого не встретила с таким именем. Лишь совсем недавно узнала, что есть святой по имени Гонорат, который обосновал Орден Гонораток. Интересно, что в настоящее время сёстры этого ордена обосновались в Ярмолинцах. Но это уже теперь. А тогда, при жизни бабушки ничего не было. Костёл, дореволюционный снимок которого хранится у меня по сей день, был превращен в клуб, где пускали кино, а по субботам и воскресеньям устраивали танцы под гармошку. То были те страшные времена, когда с храмов срывали кресты; когда священников убивали либо отправляли в ссылки, а перед святынями разводили костры из церковных книг и икон.  

Бабушка рассказывала мне, как срывали крест с Ярмолинецкого костёла. Под надзором полицаев сгоняли жителей Ярмолинец смотреть на это зрелище. На глазах у собравшихся на крышу костёла взобрался человек, чтобы сорвать крест. Но не выполнил своего задания: подобравшись к кресту, потерял равновесие, упал и свалился с крыши. Разбился насмерть. И всё же крест с костёла сорвали. Крест упал на землю с таким гулом, что, как рассказывала бабушка, стон под землёй прокатился на многие километры. Тогда же был расстрелян старший бабушкин сын, Стасик лишь потому, что в дореволюционные времена во время богослужений прислуживал при алтаре. Всего у бабушки было 11 детей. Из них после Второй мировой войны осталась в живых лишь одна моя мама. Остальных забрала І или ІІ мировые войны, трое умерло во время страшного голодомора, который унес сотни тысяч жизней на Украине. 

Со слов бабушки знаю, что в те времена, когда срывали кресты с костёлов и расправлялись со священнослужителями, полицаи рыскали по хатам, требуя снимать со стен иконы и распятия. Бабушка заявила, что они могут всех перестрелять, но иконы со стен она не снимет. Сколько я себя помню – и в довоенные, и в послевоенные годы у нас всегда висели иконы, а между ними на столе всегда стоял чёрный деревянный крест. Эти иконы и крест перешли к бабушке от её бабушки. А теперь одна из этих икон висит на стене в комнате моих внуков, а вторая – у меня дома. Крест стоит в центре моего домашнего алтарика. 

Сейчас я страшно сожалею, почему при жизни бабушки я так мало говорила с нею о ней, так мало расспрашивала, а точнее, вообще ни о чём не расспрашивала, а знаю лишь то, о чём она сама рассказывала. А была бабушка очень немногословной, очень лаконичной. Я её запомнила либо молчаливо занятой какой угодно работой, либо молящейся – с молитовниками, которых у неё было очень много; либо с розарием в руках. Розарий у неё тоже был необычный, не такой, какие у нас сейчас. Её розарий был длинный, имел все 15 таемничек. Бусинки у него были деревянные, покрытые черной краской. Увенчан был розарий черным большим крестом. 

А ещё у бабушки был белый длинный шнур с кисточками на концах. В детстве мне всегда хотелось наряжаться в этот шнур, но бабушка била меня по рукам, не разрешая к нему прикасаться. Она поясняла, что это посвяченная вещь, а не игрушка и что через этот шнур она вписана в пояс святого Франциска. Так и говорила: “Вписана в пасэк св. Франциска”. Я не понимала, как это можно быть вписанным в пояс. Почему я не расспрашивала её?! И ещё бабушка завещала мне всегда молиться к святому Антонию, т.к. он покровитель нашей семьи. Что св. Антоний много чудес сотворил для каждого из нас. И я тоже не расспрашивала. Вот если бы меня, нынешнюю, да в те времена. Сколько я могла бы узнать от бабушки! А так можно лишь догадываться, что она, очевидно, состояла в ІІІ Францисканском Ордене мирян. 

Когда проводили тотальную перепись населения (не помню, в котором году это было), бабушке в графе “образование” написали “неграмотная”. Когда нужно было где-нибудь расписаться, бабушка вместо подписи рисовала крестик. Однако она прекрасно и много читала по-польски. У нас когда-то было много набожных книг. Но после всех этих лет кровавого атеизма и войн чудом уцелело лишь несколько молитовников. Так же, как и у других верующих. Когда кто-то в Ярмолинцах умирал, и некому было передать книги и иконы, их отдавали другим верующим, в том числе и бабушке. Таким образом у меня сейчас сохранилось немало польских книг, в том числе молитовников. Они старые, с выпадающими страницами, потрепанные. Но я ни за что не поменяю их на новенькие современные русско- либо украиноязычные молитовники. Никогда я не видела бабушку в очках; до последних дней своей жизни (а прожила она 98 лет) она читала без очков и прекрасно понимала прочитанное. С моего раннего детства она научила меня читать по-польски. И научила задумываться над прочитанным, т.к. всегда потом требовала пересказать прочитанное.  

К сожалению, у нас не сохранилось Священного Писания. Вообще в послевоенные годы на все Ярмолинцы имелся единственный экземпляр Священного Писания, который хозяин никому не доверял, а лишь приносил его на наши воскресные сходки (которые хочу потом подробнее описать) и сам читал выборочно фрагменты на своё усмотрение.  

Однако когда потом, когда начали открываться кое-где костёлы и стали отправляться Службы Божьи и мы имели возможность уже слушать Слово Божье из уст священника, я обнаружила, что многие места из Священного Писания мне на слух знакомы – я их слышала от бабушки: отдельные фразы, отдельные стихи либо даже целые фрагменты. Для меня это было удивительным. Но по-настоящему я это начала понимать уже значительно позже, после смерти бабушки. Она не просто цитировала слова или стихи из Священного Писания – она действительно жила ими и применяла всегда к месту, поучая чему-то. 

То, как мне видится это сейчас, ценность бабушкиного знания Евангелия заключалось не столько в том, что она могла по памяти цитировать целые его фрагменты, а именно в том, что она жила по тем принципам, которые там заложены. Никому своих позиций назойливо не навязывала, не занималась нравоучениями, не призывала следовать её примеру – она этим дышала, это была моральная основа её жизни, которую она сама, возможно, даже не осознавала. 

Так, например, когда я впервые услыхала в костёле во время Службы Божьей призыв Иисуса приютить странника или накормить голодного – я не спрашивала: а как это? Я с раннего детства видела, как это делала бабушка. Когда окончилась война, через почти полностью разрушенные Ярмолинцы проходило много разных людей, возвращающихся с фронта или беженцев, двигающихся в свои родные гнезда. То были бедные, голодные, угрюмые, раздраженные люди, часто калеки со зловонными ранами. Позже, когда стали выпускать из лагерей священнослужителей и разрешали им покидать Сибирские ссылки, через Ярмолинцы проходили и священники. Куда они потом направлялись, никто не спрашивал. Но на какое-то время они задерживались в наших краях, очевидно, чтобы передохнуть. То были для всех тяжёлые годы, в т.ч. тяжёлые материально. Но я не помню случая, чтобы у нас не приютили и не накормили странника. В том числе и у нас дома. Наша семья в те годы состояла из трёх человек, по одной представительнице от каждого поколения: бабушка, потерявшая мужа и 10 детей, моя мама,  мужа которой забрала война, и я. Мои воспоминания тех лет очень яркие и очень тяжёлые. Но я не стану их описывать. Хочу лишь сказать, что ни разу в те годы в нашем доме не была произнесена фраза: “Идите дальше, нам самим нечего кушать”. И хотя действительно часто так и было, мы никогда не отказывали пришедшему к нам человеку. И всегда что-то находилось, чем могли поделиться, где уложить спать и чем укрыть. Бабушка с детства научила меня перевязывать раны, промывать их отварами лечебных трав. Возможно, именно с этого проявилось у меня  призвание к медицине, которое проявилось в моей дальнейшей жизни. 

  Прежде чем я увидела священника в литургических одеждах, отправляющего Службу Божью в костёле, я познакомилась со священниками, возвращающимися из ссылок и лагерей. На всю жизнь запомнила их глаза. Были это люди молчаливые, крайне лаконичные. Говорили тихо, медленно, мало. Вместо слов говорили их глаза. В них была боль, страдания, кротость и любовь. Я их запомнила именно такими. 

  Гораздо позже, спустя десятилетия, когда Господь даровал мне бесценный дар молитвы, бывали состояния, во время которых созерцала Распятого Иисуса. Иисус умирающий, ещё живой, распятый на огромном кресте, весь истерзанный, тело - сплошная кровоточащая рана. Кровь, стекающая из-под короны на лицо. Слипшиеся от пота и крови волосы. Предсмертные конвульсии. А внизу, под крестом - толпа, ядовито смеющаяся, издевающаяся, злорадствующая, язвительная. И я тоже среди этой толпы, я - одна из них. Вдруг наши взгляды встретились. Иисус не смотрел в мои глаза - Он смотрел в мою душу. И от этого взгляда разрывалось моё сердце - от невыносимой вины перед Невинным. Были в этом взгляде боль, страдания, кротость и любовь. 

  Когда такое состояние я пережила впервые в жизни, не могла вспомнить, откуда мне знакомы эти глаза и этот взгляд Иисуса. И вдруг меня осенило: то были глаза тех священников - священников из моего детства; священников, перенесших лагеря и ссылки. Взгляд, в котором одновременно страдание и сострадание, боль и любовь, унижение и милосердие. Это трудно описать - это нужно видеть и чувствовать. И сочувствовать. 

  Именно сочувствие прививала мне в те годы бабушка. Не словами - своими поступками. С моих ранних лет она привила мне также особое отношение к священникам. Благодаря ей через всю жизнь я пронесла убеждение в том, что священник, будучи наместником Иисуса на земле, является человеком особенным, человеком святым. Бабушка учила меня относиться к священникам с глубоким почтением и уважением как к служителям Господним, независимо от того, какими бы людьми они не оказывались. Чувство дистанции и почтения, заложенные во мне в раннем детстве, остались как бы на клеточном уровне. И мне сейчас очень тяжело, невозможно перестроиться на новые, современные отношения, которые порой приходится наблюдать в современном Костёле. Возможно, так как сейчас - лучше; возможно, этому есть какое-то объяснение. Возможно. Не знаю. Знаю лишь, что я консервативна до мозга костей и неисправимый ретроград. У моих внуков со священниками уже совсем иные отношения. 

  Однако я отвлеклась, вернусь к прерванной мысли. 

  Когда во время Службы Божьей я впервые услыхала слова Иисуса о том, что необходимо благославлять преследующих нас и молиться за своих врагов, я не спрашивала: “А как это?” То не были слова, которые бы меня удивили. В детстве я видела, как эти слова Иисуса воплощаются в жизнь моей бабушкой и многими подобными ей старушками. Я слыхала интенции тех молитв, которые заносились к Господу во время наших молитовных сходок. О них нельзя не рассказать. 

  С самых ранних лет, сколько себя помню, и до тех времён, когда начали открываться костёлы и открыто проводиться богослужения, все эти годы в Ярмолинцах было то, что я теперь называю катакомбным периодом жизни Католического Костёла на Украине. Несмотря на все преследования, запреты, гонения и прочее (об этом сейчас уже написано много книг и имеется много разных материалов на эту тему, и я не собираюсь к этому чего-то добавлять), так вот несмотря на всё это, цепочка веры в наших краях никогда не прерывалась; ручеёк веры никогда не пересыхал. Я видела, как это было. Я сама была участницей этого. Эта цепочка держалась и жила благодаря нашим бабушкам, и моей в том числе. Именно бабушкам, потому что верующие мужчины либо были расстреляны (как мамин брат Стасик), либо бесследно исчезали, либо не вернулись с кровавых военных полей, как и многие другие мужчины. На наших молитовных сходках я помню лишь единственного мужчину - старичка Чайковского, того самого, у которого было Священное Писание. Но у всех имелись розарии и молитовники, пусть старые и потрёпанные. 

  Каждое воскресенье в любое время года и в любую погоду люди собирались по хатам на молитву. У кого собираться, договаривались заранее. Меня удивляла одна деталь: говорили, например, что в следующее воскресенье  собираемся у Седлецких. Хотя все знали, что Седлецкие - это одна-единственная старушечка. У Седлецких, у Зиляновских, у Томашевских, у Ясинских… Какие были фамилии! Куда они подевались? Мы были Гарболинские. Всегда. Хотя мама после замужества поменяла фамилию, а затем и я - мы всегда были Гарболинские! И это не гордыня, как мне кажется. Это что-то иное. Мне тепло от осознания того, что я - Гарболинская. 

  В назначенное для молитвы место старались приходить по одному, чтобы не привлекать внимания. Но сходились так, чтобы ровно в 12 начинать молитву. Всегда на улице выставлялся “дозор” - дежурные, которые должны были сообщать молящимся о подозрительных ситуациях. Тогда молитва переходила на приглушенные тона, а пение временно прекращалось до “прояснения горизонта”. В дозор обычно выставляли детей.  После окончания молитвы по домам расходились тоже по одному – двое, с интервалами. 

  В доме, где люди собирались на молитву, хозяйка застилала стол белой скатертью, посредине стола ставился крест и молились всегда при свечах, несмотря на то, что в те времена они были дорогие и достать их было трудно.  

   Начиналась наша молитва всегда с того, что теперь в Костёле называют молитвой  верных. Все высказывались, о чём кто хочет просить Господа. Какие заносились воззвания! 

  Как правило, молитва начиналась с того, что собравшиеся благодарили Бога за то, что Он дал Свою благодать ещё раз собраться на молитву; за то, что никто и ничто не помешало этому. Лишь значительно позже я поняла, что именно в этот период во мне где-то на клеточном уровне была заложена потребность прежде всего благодарить Господа за всё полученное от Него: радостное и грустное, за успехи и неудачи, за взлёты и падения, за счастливые периоды жизни и за страдания, болезни, трудности. Никто не научал меня этому в словесной форме. Я видела, с чего начинались заносимые к Всевышнему воззвания на наших молитовных сходках и впитывала это в себя. “Пусть будет воля Твоя, Господи” и “На всё воля Господня” - это у меня оттуда. 

  На каждой, без исключения, молитве заносились прошения к Господу о том, чтобы в наших краях возродилась вера, чтобы верующим возвращали костёлы и чтобы священники могли открыто гласить людям Слово Божье. И сейчас, когда на наших глазах всё это происходит, я со слезами заношу к Богу благодарение за наших бабушек, чья молитва и чьи слёзы были тоже какой-то капелькой во всеобщих молитвах, которые были услышаны на небесах. Частой интенцией заказываемых мною в настоящее время Служб Божьих, является благодарность Господу за наших бабушек, которые через все эти страшные годы пронесли веру и передали её нам, своим детям и внукам. 

  В те годы одним из постоянных прошений была молитва о том, чтобы опомнились и обратились к Богу все те, кто Его преследует, кто участвует в гонениях на верующих и духовенство. И просили, чтобы Господь их простил. Смысл этих прошений дошёл до меня значительно позже. Я как бы вдруг прозрела тогда, когда впервые услыхала в костёле во время богослужения прочитанные священником слова Иисуса о необходимости молиться за преследующих нас и за врагов наших. Эти слова меня глубоко потрясли. Я видела, как эти слова Иисуса претворяются в жизнь нашими бабушками. 

  С самого детства бабушка учила меня никого, ни при каких обстоятельствах не проклинать. Объясняла она это очень просто: любое моё проклятие рано или поздно вернётся ко мне или к моим детям - в чей бы адрес оно не посылалось. С тех пор у меня что-то вроде страха перед проклятиями. Пытаюсь теперь объяснять это своим внукам. 

  На каждом молитовном собрании люди молились о священниках. Об усопших и замученных, а также об оставшихся в живых, чтобы Господь даровал им силы и дар мужества для их дальнейшей пастырской работы; чтобы не сломались, чтобы несли людям Свет Божий и Слово Божье. И заносили также молитвы за новые призвания к священству. В те-то годы! 

  Конечно же, каждый из присутствующих заносил просьбы к Всевышнему за своих усопших, погибших, замученных. Без нареканий, рыданий, причитаний, проклятий и проч. Вспоминая сейчас эти прошения, поражаюсь одной детали: они всегда заканчивались словами: “До нашей встречи с ними в Царстве Небесном”. Поражает, что молящиеся были уверены в том, что их усопшие уже пребывают в Царстве Небесном и они сами тоже после смерти там будут. Наверное, это было выражением их сильной веры. Не знаю. Но я это принимала как само собой разумеющееся. И у меня никогда не было сомнений в том, что именно так и будет и мы все когда-то встретимся на небесах. Когда хоронили мою бабушку, а потом и маму, я перед закрытием крышки гроба целовала их в лоб со словами: “До нашей встречи на Небесах”, без малейших в том сомнений. Конечно же, после “прожаривания” в чистилище. 

  Именно на этих молитовных сходках, о которых пишу, а также на молитвах дома я научилась многим песням, молитвам, литаниям. Сколько мы тогда пели песен! Для разных Литургических периодов года, для разных праздников. Одних только песен к Марии не перечесть. Много знали и пели песен Великопостных, Пасхальных. А о наших, польских колядках я не могу вспоминать без слёз, тоски и безвозвратно ушедшим временам и традициям. Колядок мы знали огромное множество. Как греют душу воспоминания о них! Именно воспоминания. Потому что нынешние колядки на украинском или русском языках я вместе со всеми во время Рождественского периода тоже пою. Но я их не чувствую. Мало того, их всего-то около десятка. Из них на протяжении всего Рождественского периода исполняется несколько одних и тех же. Может, они и красивые, не знаю. Но мне очень жаль, что мои внуки не знают и не чувствуют наших колядок, их теплоты, нежности, задушевности, их многообразия и всего того, что есть в них и что так насыщало и обогревало моё то, очень далёкое, невозвратимое, трудное и одновременно прекрасное детство и юность. Где все те песни? Где наши колядки? Иногда удаётся попасть на польскоязычную Службу Божью - именно удаётся попасть, т.к. Богослужения на польском языке отправляются (в будние дни) только в утреннее время, на которые работающий человек попасть не может, а все вечерние Службы правятся только на украинском - так вот если и удаётся попасть на Службу, отправляемую на польском, поются несколько одних и тех же песен. Казалось бы, ты приходишь в костёл на Евхаристию, приходишь ради Иисуса и какое имеет значение, что именно поётся. Для меня - имеет значение. 

  Уже в наши, не такие уж далёкие времена, к нам в Киев на протяжении нескольких лет регулярно приезжал священник из Одессы отец Тадеуш Гоппе, т.к. в Киеве своего постоянного священника не было. О. Тадеуш учил нас так подбирать песни, чтобы они соответствовали данному дню Литургического календаря, данному фрагменту Евангелия и данному моменту Богослужения. И мы старались так подбирать песни, чтобы за период пребывания отца Тадеуша в Киеве одна и та же песнь не повторялась дважды.  

  Понимаю, что эти мои рассуждения о песнях можно очень легко раскритиковать и отбросить. Согласна с этим. Но мы, наше поколение, которое хорошо помнит отца Тадеуша, любит его и тоскует за ним - мы с большой теплотой и благодарностью вспоминаем отца Тадеуша: как его самого, так и те Богослужения, которые он у нас отправлял. Он многому нас учил, целиком отдавая себя служению Богу и людям. В том числе о.Тадеуш привил нам любовь и к внешнему украшению Богослужений в виде песен. К сожалению, и это тоже  безвозвратно ушло в прошлое. Интересно, что и тексты, и мелодии тех песен, которые мы пели в далёкие годы моего детства, остались неизменными. 

  Сейчас, когда пишу эти строки, именно сейчас совершенно неожиданно для себя вдруг осознала, какую огромную благодать даровал мне Господь: то, что я родилась в католической семье, родилась именно в такие времена и что мои детские и юношеские годы прошли именно так, а не иначе. Состояние, связанное с этим открытием и переполняющей меня благодарностью Господу описать невозможно. Боюсь уйти от темы, поэтому переживаемое сейчас состояние оставляю для своего личного общения с Господом. 

  Слово “сходка”, которое я несколько раз употребила, возникло у меня сейчас, когда я это пишу. Этим термином мы никогда не пользовались. Говоря о наших молитовных встречах, мы всегда говорили: “Соберёмся на ружанец”, “Идём на ружанец”, “Приглашаю на ружанец”. Так и говорили. После того, что я уже описала, мы обычно молились на розарии. Каждое воскресенье молились все 15 таемничек. Все те годы розарий нас связывал. И не только связывал нас между собою - он связывал поколения, связывал времена. 

  Спустя какое-то время после смерти моей мамы я увидела удивительный сон. Две белоснежные руки, в которых я сразу узнала мамины руки, протягивают мне белоснежный, неописуемой красоты поднос. На подносе лежал бабушкин розарий. Он тоже был белоснежный, а бабушкин при её жизни был чёрный. Но я безошибочно знала, что этот, на подносе - бабушкин розарий. Во сне я поняла, что мама мне его передаёт. Не было произнесено ни единого слова. Но всё было очень хорошо понятно. Я взяла этот розарий в свои руки и с этим проснулась. Знаю, что проснулась, но глаза не открывала, не хотелось шевельнуться. Находилась под очень сильным впечатлением от увиденного во сне. И тотчас пришла “расшифровка” этого сна: этот бабушкин розарий связал не только три поколения нашей семьи - он связал между собой поколения тех времён. Тяжёлых времён. Интересных времён. И тогда же пришло мгновенное осознание того, что этот розарий не только для меня лично - я должна передать его дальше. Теперь при малейшей возможности мы пытаемся молиться на розарии вместе с внуками. 

  Удивительно, но почему-то как бы выпадает из общей цепи звено родителей. Моя мама, хотя и была верующей, не привила мне веры, сделала это моя бабушка. Мой сын и моя невестка тоже ходят в костёл, приступают к исповеди, причастию. Но в нашей семье срабатывает почему-то звено внуки – бабушка. На розарии мы молимся преимущественно с внуками. Розарий нас связал и удержал дыхание веры в те страшные годы. Розарий цементирует веру в наших семьях и в наши дни. И я свидетельствую: в молитве на розарии есть огромная, мощная сила. 

  Бабушка, не только брала меня с собой на воскресные “сходки”, но также учила меня различным  молитвам. Когда костёлы ещё были закрыты и люди тихонько передавали друг другу о приезде в Ярмолинцы на пару дней какого-нибудь священника, а также сообщалось, где он остановится, мы всегда с бабушкой ходили на такие встречи. Именно вдвоём с бабушкой. Хотя дома всегда молились втроём: бабушка, мама и я. Каждый день в нашем доме начинался и заканчивался общей молитвой, утренней и вечерней песней. 

   Помню также, что бабушка с раннего детства привила мне глубокое почтение к молебну Крестного Пути и Великопостным Горьким Жалям. Иногда на эти молитвы собирались люди, но чаще мы их отправляли по домам сами. По пятницам всегда молились Крестный Путь, а по средам пели Горькие Жали. Я сейчас удивляюсь, откуда люди узнавали даты начала Великого Поста, даты Пасхи. А ведь всегда эти даты знали. И праздновали. И это тоже своего рода “тайна веры”. 

  Воспоминания тех лет были бы неполными, если не описать хотя бы коротко семейных традиций. И они тоже  связаны с бабушкой. Бабушка очень бережно и ревностно относилась к соблюдению праздничных обычаев. Все великие праздники были воистину насыщены духом праздника, причём каждый - своим духом. В моей памяти осталась на всю жизнь не только память о самом празднике, но и его запах. Именно запах. 

  Запах Рождества - это запах сена и ёлки. За Рождественской ёлкой мы с мамой сами ходили в лес и вносили её в хату обсыпанную снегом. Какая она была душистая! Ёлочные украшения в те годы были только самодельные: сделанные из покрашенной бумаги цепочки и корзиночки, в которые насыпались орешки и конфеты-горошек. Навешивались яблоки, орехи и выпеченные в домашней печи пряники. Из яичной скорлупы делали клоунов. Красивее и теплее игрушек я потом никогда не встречала. 

  В Вигилию Рождества стол сначала застилался сеном, а поверх него стелилась белая из сурового полотна льняная скатерть. Её застилали только на Рождество и Пасху. Для других случаев была иная скатерть. По центру Рождественского стола ставилась макитра с кутьёй и обязательно только деревянные ложки. А вокруг макитры - различные постные блюда, которых согласно традиции всегда было 12. Сеном застилался также пол в хате. Заранее очень тепло натапливалась печь, т.к. в день праздника Рождества печь нельзя было топить. В день праздника (так же, как и на Пасху) хлеб не нарезался ножом - бабушка ломала его руками и раздавала нам. Святой Вечер всегда начинался с примирения: мы просили друг у друга прощение за обиды и огорчения и на знак примирения подавали друг другу кусочки хлеба, которым делились. Позже, когда в наших краях начали появляться оплатки, мы стали делиться оплатком. 

  Потом была общая молитва, после которой бабушка благословила стол и мы приступали к ужину, который начинался с кутьи. Как всё было вкусно! Как радостно было на сердце! Пели наши польские колядки - незабываемые, неповторимые времена… Потом мы с мамой относили одиноким старушкам заранее приготовленные узелки с кутьёй и гостинцами, молились и колядовали вместе со старушками. Возвратившись домой, не ложились спать до 12 ночи, ждали рождения Дитятки. Всё это время колядовали. Какие это были радостные и счастливые, незабываемые праздники!