Испытание верности  

 

В 1954 году я выпорхнула из родительского гнезда и с головой закружилась в вихре студенческой жизни, обучаясь в Киевском медицинском институте. Теперь он называется Медицинская Академия. Не знаю, изменило ли это что-нибудь, кроме вывески, хотя всё может быть. Шесть лет студенческой жизни - незабываемые годы, о них хотелось бы писать и писать. Несмотря на то, что это было тяжёлое время в материальном отношении, но воспоминания о студенческих годах самые тёплые, радостные, светлые, чистые, живые, насыщенные. 

  Жила я в общежитии. В комнате нас было 6 человек. Одним составом мы прожили с первого до последнего курса. Жили настолько дружно, что в конце учёбы, расставались как родные и очень близкие люди. А потом ещё долго переписывались. В студенческие годы у каждой из нас рано определился интерес к своей будущей специальности. Я увлеклась психиатрией, посещала студенческий психиатрический кружок, активно знакомилась со специальной литературой, проводя много времени в библиотеках. 

  Кроме различия в избранной специальности, в остальном нас объединяло очень много общего. Мы жили как бы одним дыханием. Одной из нас было доверено выполнять обязанности организатора по нашему культурному отдыху. Ежемесячно мы сдавали ей часть стипендии и она закупала на весь месяц билеты в театры, на концерты, на различные творческие встречи. За годы обучения мы просмотрели (прослушали) весь репертуар наших Киевских театров. Не пропускали ни одной кинопремьеры. Сначала ходили на все кинофильмы подряд, но постепенно подход к фильмам начал дифференцироваться. У каждой определился свой любимый кинорежиссёр. В последние годы я уже ходила на просмотр только кинофильмов Сергея Герасимова, Андрея Тарковского, Ингмара Бергмана. Со временем у нас появились постоянные места в филармонии и консерватории. Вместе посещали всевозможные выставки, которых тогда было очень много, самых разных и интересных. Много читали, а по вечерам обменивались впечатлениями о прочитанных книгах. Собрав деньги, купили проигрыватель, а каждая из нас покупала свои любимые пластинки, которые сообща прослушивали. Каждая старалась получить побольше информации о своём любимом композиторе и рассказывать о нём остальным. После окончания института мне несколько раз приходилось менять место жительства. С собой я перевозила только книги и пластинки, которых у меня собралось немало. Кому они нужны будут после моей смерти? Знаю, что дети просто выбросят их на мусорник. Кто теперь слушает на пластинках Шопена, Бетховена, Вивальди, Моцарта, Баха, Рахманинова и др.? Очень грустно… 

  В последние годы по роду своей службы мне доводится контактировать с молодёжью. С большим удовлетворением отмечаю, как сильно отличается нынешнее молодое поколение от молодёжи нашего времени. Отличаются в положительном плане. Немало среди них ребят умных, способных, бывают весьма одарённые. Испытываю к ним двойственное чувство: восторгаюсь их эрудицией, целеустремлённостью, дружбой с современной техникой. И одновременно мне их жаль: пользуясь новейшими достижениями связи, они знакомятся и общаются со сверстниками из других континентов, но при этом они не видят глаз друг друга, лишены возможности наслаждаться интонациями голоса собеседника. Погружаясь в виртуальную реальность, молодые люди обкрадывают себя, изолируясь от естественной реальности и не замечают, что уже начинает краснеть рябина, удлиняются тени, участился августовский звездопад; не замечают, как по утрам серебрится роса на траве или необыкновенно богатых красок, в которые осень расцвечивает листья на деревьях и кустарниках. В заткнутые наушниками уши не проникает пение птиц и шуршание листвы под ногами. Я вижу блеск в их глазах, но не могу уловить внутреннего источника этого огня. Молодёжь слишком прагматична, и огонь в их глазах выглядит скорее как отблеск золотого тельца. Нынешних молодых людей мне трудно понять. Трудно находить с ними общий язык в прямом и переносном смысле этого слова. И не перестаю удивляться быстрым темпам этих перемен. Ещё совсем недавно (ну что такое каких-то 20 – 25 лет назад?!) мне приходилось общаться с молодёжью разных возрастных групп: в школах, училищах, техникумах я проводила беседы и лекции по тематике своей специальности. Я знала, как и чем можно привлечь их внимание, чем заинтересовать, как держать аудиторию и на этом фоне донести до них ту информацию, которая им необходима. И мне это удавалось. Самым большим успехом для себя считала ситуацию, когда прозвонил школьный звонок, извещающей о наступившей перемене, а ни один ученик не покидает класс и ребята просят рассказать им ещё что-нибудь. Со мной ли это было? Если бы мне сейчас предложили провести беседу со школьниками, я не знала бы, с какой стороны к ним подойти и о чём говорить. 

  Я совершенно не знаю жизни нынешней молодёжи. Я даже не знаю, чем живут сейчас мои внуки; я не знаю и не понимаю их божков; я не знаю и не понимаю их языка. Чувствую, как катастрофически ускользает от меня контакт с внуками и лишь пассивно констатирую это, расписываясь внутренне в своей полной беспомощности. 

  С огромной грустью и сожалением отмечаю также, что и в приходе мне трудно найти общий язык с молодёжью. Чувствую, что молодёжь в приходах живёт. Живёт духовной жизнью, она религиозно активна. В приходах существуют различные молодёжные группы, общины, поездки молодёжи в различные святые места, в том числе и за границей, тематические молодёжные конференции и реколекции. Смотрю на это с искренней радостью и удовлетворением. Всё это очень важно, очень нужно. Во времена моей молодости нам подобное даже не снилось. Вознося к небесам благодарение за всё это и радуясь за нашу современную приходскую молодёжь, я чувствую огромную пропасть между поколениями. Чувствую полное отсутствие контакта между нами. 

И радуясь прекрасным возможностям молодёжи для её всестороннего, в том числе и для религиозного, развития, я испытываю внутреннюю непонятную для меня грусть. Что это – признак старости? Зависть? Тоска за безвозвратно ушедшей молодостью? Не знаю. Но грустно… И повторяю за польским священником и поэтом отцом Яном Твардовским: 

           “Ещё держусь за воспоминания, как за расшатанные перила”. 

 

  В 1960 году после окончания Киевского медицинского института была направлена на работу в г.Николаев, что на юге Украины. В глазах ещё горит романтический блеск студенческих лет, в руках диплом с отличием и вкладыш к нему об окончании субординатуры по психиатрии, на что обратили внимание в Николаевском Облздравотделе и направили молодого врача для работы врачом-психиатром в Николаевскую областную психоневрологическую больницу, где главным врачом был Артур Михайлович Задурьян, опытный администратор с многолетним стажем работы. 

  Была определена для работы в престижном отделении. Свою работу сразу полюбила. В коллективе отделения была принята очень сердечно. Каждое утро, заходя в свой кабинет, обнаруживала в вазе свеже срезанные цветы, а на столе - фрукты: „Отведайте - из моего сада”. Ослепительно белый туго накрахмаленный халат и масса приятных, тёплых слов. Будучи ученицей великого профессора Фрумкина Якова Павловича, часто выступала на врачебных конференциях и не раз срывала аплодисменты после выступлений. Если считать счастливым человека, который утром с удовольствием идёт на работу, а вечером с удовольствием возвращается домой, то с этой точки зрения была человеком вполне счастливым. Правда, своего дома не было, снимала квартиру. Но и тут повезло: хозяйка оказалась женщиной тактичной и сдержанной, никогда не навязывала мне ненужных разговоров, не была назойливой, и я имела возможность, закрывшись в своей комнате, молиться, читать, отдыхать. 

  Сколько бы продолжалось такое безоблачно счастливое состояние, неизвестно. Но вскоре в больнице произошло событие, которое в корне всё поменяло.  

  Для лучшего понимания ситуации необходимо сделать некоторое отступление. В этой же больнице работал психиатром врач Мозиас Михаил Романович, которого я хорошо знала, так как мы вместе учились в институте, проживали в одном общежитии, на 6 курсе вместе проходили специализированное обучение по психиатрии в субординатуре. Михаил Романович был способным студентом. Профессор Фрумкин Яков Павлович считал его своим лучшим учеником и уже в субординатуре предложил Михаилу Романовичу в дальнейшем продолжать заниматься психиатрией в научной сфере. После окончания института врач Мозиас начал работу практического врача-психиатра в Николаевской областной психбольнице. Он быстро снискал уважение коллектива больницы, вскоре был избран председателем профсоюзного комитета больницы, работая на этой должности на общественных началах. В те годы профсоюзы были довольно весомой и солидной общественной организацией, с ними считались, к ним прислушивались. Врач Мозиас М.Р. был добросовестным и справедливым человеком, активно защищал интересы работников больницы, в связи с чем с главным врачом у них были довольно сложные отношения. Артур Михайлович не раз предлагал профсоюзному деятелю поменять тактику, иначе ему придётся „очень пожалеть”. Михаил Романович не шёл ни на какие сделки и компромиссы с главврачом. Главврач терпеливо ждал своего часа. И такой час настал.  

  В марте 1962 года врач Мозиас поехал в Киев, чтобы сдать документы для поступления в аспирантуру на кафедру психиатрии. На следующий день после его отъезда главный врач срочно собрал врачей больницы для обсуждения статьи, помещённой в областной газете. Большая, на полстраницы статья о враче Мозиасе М.Р. под рубрикой „На тему морали”, где Михаил Романович поливался грязью. Статья насквозь лживая и грязная. Газета с этой статьёй готовилась к отправке в Киев: в Министерство здравоохранения, на кафедру психиатрии и др. Но самой статьи Задурьяну А.М. показалось мало, поэтому он решил обсудить её на собрании врачей больницы и протокол этого собрания приложить к газете как доказательство того, что весь врачебный коллектив подтверждает всё, что изложено в статье, и как мнение коллектива добавить, что такому человеку не может быть места в аспирантуре. Главный врач был уверен, что голосование врачей будет гладким и что заранее подготовленный текст протокола собрания будет проголосован единогласно. 

  Статья была прочитана, был прочитан и текст протокола. В зале воцарилась мёртвая тишина. Для всех присутствующих это был шок. Последовал вопрос главврача: Кто „за”? Пряча друг от друга глаза, все подняли вверх руки, выражая таким образом своё одобрение всего того, что было им только что прочитано. Не поднялась вверх лишь одна рука. „Коллеги! Да вы ли это?! Ведь мы все хорошо знаем Михаила Романовича. Неужели вы не видите, что в этой статье нет ни единого слова правды! Пусть мой голос будет единственный, но я отправлю своё личное опровержение и в областную газету, и в те инстанции, куда намерены отправить этот материал”. Снова воцарилась гробовая тишина. И в этой тишине главврач каким-то сдавленным голосом произнёс: „Ну что ж, коль нет единогласия среди врачей, перенесём обсуждение этого вопроса на общебольничное собрание с участием всех сотрудников больницы”. 

  Спустя короткое время на доске объявлений появился большой плакат, извещающий о том, что тогда-то „Состоится общебольничное собрание по вопросу обсуждения…морального облика врача N”. Я прочла свою фамилию. Думаю, что в истории этой больницы ещё никогда не было такой активной явки сотрудников на собрание. Пришли не только все 100% работающих в больнице, начиная от сторожей и уборщиц, но некоторые даже привели своих знакомых. Войдя в зал, почувствовала, что Задурьян А.М. подготовил неординарное зрелище. Но не представляла, чём же он сможет развлекать собравшихся. Теперь представляю. Со дня этого собрания прошло 43 года, но я и сейчас стою на сцене, на виду у всех сотрудников. В меня летят гнилые помидоры и тухлые яйца; со всех сторон гоготание, свист, крики, нецензурная брань. 

Опять прошу кинооператора отснять крупным планом глаза - глаза молодого врача, которой ещё вчера говорили такие приятные и красивые слова, старались угодить и попасть в её поле зрения, хвалили и угощали фруктами „из своего сада” А сегодня те же самые люди лгут, публично обливают грязью, сквернословят. „Люди! Да вы ли это?!”. В глазах удивление, непонимание, боль. 

После собрания главврач Задурьян А.М. пригласил меня к себе в кабинет. „Теперь ты поняла, что значит выступать против Задурьяна?” Молчание. „Иди, приведи себя в порядок и завтра как ни в чём не бывало выходи на работу. Ты мне нужна. В таких врачах как ты, я заинтересован”. - „И это после всего?! После того, как вы все облили меня такой грязью и выставили на такой позор!” - „Все те, которые сегодня обливали тебя грязью, завтра, стоя перед тобой на коленях, будут эту грязь слизывать языками. Я поставлю тебя на пьедестал. Но при одном условии: ты будешь работать на меня”. В ответ моё лаконичное: „Никогда”, оставленное у секретаря заявление об увольнении с работы, собранные дома вещи (в основном книги и граммофонные пластинки) с тем, чтобы завтра утром навсегда покинуть этот город, уехать в неизвестность и всё начать с нуля. 

Всю ночь проплакала. Не могла ни о чём думать, только прижимала к сердцу свой крестик и рыдала. Под утро почувствовала себя совершенно обессиленной, ослабленной настолько, что не могла даже шевельнуть пальцем. В голове ни единой мысли. Какая-то полная бесчувственность и пустота. И вдруг почувствовала, что я прижимаю к груди не свой небольшой крестик, а обхватила руками огромный крест и всем своим существом крепко прижалась к этому огромному кресту. Внезапно почувствовала, что сверху, с высоты креста изливается и всю меня охватывает необъяснимая теплота. Не поднимая кверху головы, я увидела там, вверху на кресте лицо Иисуса, Его глаза, полные любви, доброты, милосердия. Сердце наполнилось неописуемым покоем и радостью. Всё перестало существовать и как бы совершенно растворилось, исчезло. Каждой клеточкой я чувствовала лишь одно: здесь, сейчас, рядом со мной - живой Иисус. Этого состояния не описать. Время как бы перестало существовать, и я не могу сказать, как долго продолжалось это состояние. И как бы сам по себе где-то внутри меня родился вопрос: „Господи! Дай мне знать, что Ты хочешь мне через всё это показать?” То был момент, когда я впервые в жизни обратилась к Господу с таким вопросом. В моей дальнейшей жизни неоднократно возникали ситуации, которые иногда казались невыносимо трудными или безвыходными. И каждый раз я в молитве спрашивала: „Господи! Что Ты хочешь мне через это показать?” Не было случая, чтобы мой вопрос оставался без ответа. И тогда, в ту ночь, ответ последовал мгновенно. В своём сердце я почувствовала, что Иисус хочет, чтобы я разделила с Ним Его страдания. Чтобы я глубже прочувствовала то, что испытал Он, когда те же люди, которые кричали Ему „Осанна”, бросали к Его ногам пальмовые ветви и выстилали дорогу перед Ним своими плащами - те же люди пару дней спустя кричали: „Распни Его!” Иисус пожелал через  мою боль приблизить меня к Себе. Не стану даже пытаться описать то, что при этом почувствовала - описанию это не поддаётся. Могу лишь сказать, что всё пережитое накануне, все проблемы, заботы, вообще всё куда-то исчезло, расплылось, потускнело, перестало существовать. Было только очень чёткое осознание того, что здесь, сейчас рядом со мной - Иисус, живой, истинный. Иисус рядом, Иисус со мной. Он допускает меня к состраданию, допускает меня к более глубокому пониманию Его страданий. Вся, до малейшей клеточки своего существа, я была преисполнена безграничной благодарностью Господу.  

С первыми лучами солнца почувствовала небывалый прилив радости, спокойствия и неосознаваемой уверенности в том, как должна действовать дальше. Очень чётко работала мысль о том, что я должна ехать в соседнюю с Николаевом Херсонскую область. Спустя несколько часов я уже сидела в кабинете главного врача Херсонской областной психоневрологической больницы. Ничего не скрывая и не утаивая, рассказала ему свою ситуацию. Была потрясена, услышав вопрос, когда я смогу приступить к работе. Вызванный сюда же в кабинет комендант больницы вручил мне ключи от пустующей во врачебном доме 2-комнатной квартиры. На следующий день я приступила к работе в качестве врача-психиатра женского беспокойного отделения, где проработала до отъезда в Киев в связи с поступлением для дальнейшего обучения в клинической ординатуре. 

Всё, что было со мной в Николаеве, отдавала в молитвах Иисусу и чувствовала, что Он исцеляет мою память, моё эмоциональное состояние. В Херсоне вышла замуж, ожидала ребёнка. О жизни в Николаевской психбольнице ничего не знала. Уезжая из Николаева, я „стряхнула пыль со своих сандалий” и больше никогда туда не оглядывалась. 

Прошло несколько месяцев. Совершенно для меня неожиданно меня разыскали в Херсонской психбольнице 2 корреспондента из центральной солидной газеты. От них я узнала, что возвратившись в Николаев после неудачной попытки поступить в аспирантуру, врач Мозиас Михаил Романович раздобыл протокол того позорного собрания. Вооружившись многими фактами криминальной деятельности Задурьяна А.М., ринулся на него в атаку. В больнице было неспокойно, проверяющие комиссии сменяли одна другую. Когда корреспонденты разыскали меня в Херсоне, противозадурьяновская кампания была в разгаре. Отвечать на вопросы корреспондентов я отказалась - слишком тяжело было ворошить то, что уже начало постепенно заживать. Да и не хотелось этого делать: в тот период я уже думала лишь о будущем ребёнке. 

Тем не менее в руках у корреспондентов оказался и протокол собрания, и многие другие материалы. В результате в „Литературной газете” № 116 от 27 сентября 1962 года появилась статья под заголовком „Мораль на привязи”. Этот заголовок как бы перекликался с темой больничного собрания „Моральный облик врача N”. Приведу пару строк из этой статьи: „Мораль этих людей (речь об организаторах и исполнителях того собрания) - это злой пёс на привязи. Они знают, когда спускать его с цепи. Это свирепый пёс, он больно кусается. После его объятий приходится долго-долго залечивать раны”. 

 

Прошло 17 лет. В сентябре 1979 года в г.Николаеве проводилось солидное Республиканское межведомственное совещание по вопросам борьбы с алкоголизмом и наркоманией. Участвовали в совещании работники правоохранительных органов, здравоохранения, министерства образования, культуры и др. В то время я работала наркологом и как представитель наркологической службы также принимала участие в этом совещании. С того времени, как я уехала из Николаева, город очень изменился, вырос, похорошел. В психиатрической больнице, где я когда-то работала, почти никого не осталось из бывших сотрудников. И тем не мене в первый же день совещания ко мне подошла коллега из Николаевской психбольницы, которая меня узнала. Мило побеседовали. Потом она обратила моё внимание на опирающегося на колонну одинокого болезненного вида дряблого старика и спросила, не узнаю ли я его. Человек этот был мне совершенно незнаком. “Это Артур Михайлович Задурьян. Он недавно освободился из тюрьмы, где просидел 15 лет”. У меня сжалось сердце от боли и неописуемой жалости к этому старичку. Как бы откуда-то издалека дошли до моего сознания слова коллеги: „Вы не хотите подойти к нему и плюнуть ему в лицо?” - “Нет”. 

После перерыва на совещание я не возвратилась. Долго бродила по паркам и набережной Южного Буга, размышляя над словами из Евангелия:  

„Многие же будут  первые последними”  (Мф  19, 30)  

 

  Прекрасный период студенческих лет ещё раз повторился в моей жизни в 1965 – 1967 годах, когда я обучалась в клинической ординатуре на кафедре психиатрии при Киевском мединституте. То был период, когда я с головой окунулась в свою любимую специальность. Много времени проводила в библиотеках и на кафедре. Обучалась и работала с большим увлечением. Но самые яркие воспоминания клиническая ординатура оставила у меня из-за того, что в эти годы я познакомилась с горами. 

  В 1966 году от Академии Медицинских наук Украины была организована 2-месячная научная экспедиция в горы. Подобные экспедиции организовывались и раньше. В горы вывозились группы больных с различными серьёзными заболеваниями, лечение которых обычными традиционными методами было мало эффективным. Изучалось влияние условий высокогорного климата на течение таких заболеваний и возможности лечения таких больных в условиях высокогорья. Экспедиция 1966 года была необычной: в Приэльбрусье отправилась группа больных с различными формами психических заболеваний. Кроме наблюдения за поведением больных и осуществления надзора за ними, в горах проводилось много различных исследований, поэтому  медицинских работников (да и не только медицинских) туда набиралось много. Мне также посчастливилось принимать в ней участие. 

  Экспедиция была необыкновенно интересной. В литературе материалов на эту тему было немного, а результаты наших наблюдений и исследований во многом оказались положительными. При некоторых формах заболеваний, которые считались трудно излечимыми и медикаментозное лечение было неэффективным, высокогорный климат приносил совершенно неожиданные результаты. В настоящее время в Приэльбрусье функционирует лишь высокогорная лечебница для лечения тяжёлых форм бронхиальной астмы. 

  Информация, полученная во время экспедиции, безусловно, была очень интересной и полезной, но для меня лично был в этом ещё один важный момент: я впервые в жизни увидела горы и… заболела ими. После этого мы с сыном каждый наш отпуск проводили только в горах. О них я могла бы писать бесконечно. Но опишу лишь один эпизод - о том, как моё восхищение горами однажды чуть не стоило мне жизни. 

  Мне часто видится во сне, что я летаю. Такие сны оставляют незабываемые ощущения надолго после просыпания. Это так просто: набрать полной грудью побольше воздуха, взмахнуть руками и сильно-сильно от чего-нибудь оттолкнуться. Во сне я часто отталкивалась от вершины, от крыши небоскрёба. Оттолкнись - и ты в полёте. Нужно только время от времени сильно взмахивать руками. А потом плавно паришь в воздухе. Ощущение полёта захватывает дух.  

  Прогуливаясь однажды в горах, не заметила, как дошла до края глубокого ущелья, дна которого не было видать. Подняв голову, замерла от восторга: по ту сторону ущелья на фоне ярко-синего неба ослепительно блестела залитая солнцем белоснежная горная вершина. Вскинув кверху руки и запрокинув к небу голову, я во всю мощь голоса вознесла к Господу хвалебный гимн. И когда я пела, вдруг заметила парящего над ущельем орла. Он несколько раз взмахнул крыльями и затем плавно поплыл по воздуху. В этом взмахе крыльев я почувствовала что-то очень знакомое. Конечно же, это полёт! Стоило лишь очень сильно оттолкнуться. Но в тот момент, когда я попыталась оттолкнуться,  я вдруг уловила шуршание камней, которые из-под моих ног стремительно полетели в ущелье. Это шуршание меня как бы пробудило. Я успела отпрыгнуть от края ущелья, вознося благодарение своему Ангелу хранителю за то, что он спас мне жизнь. 

  И тем не менее я до сих пор жалею, почему я тогда не взлетела. Уверена, что тогда это у меня обязательно получилось бы. Последний раз мы с сыном были в горах в 1986 г. Осенью 1986 года мама перенесла первый инсульт и с тех пор каждый свой отпуск я провожу только в Киеве. Однако горы  мне до сих пор часто снятся по ночам. 

 

После окончания клинической ординатуры я осталась работать в Киевской психоневрологической больнице. Работала в острых беспокойных отделениях. Работу свою любила и была целиком поглощена ею. Но самой интересной для меня была работа в отделении судебно-психиатрической экспертизы, где я работала какое-то время. Без преувеличения скажу, что эта работа была просто захватывающей. 

Целью экспертизы было установить, совершил данный человек преступление или правонарушение, будучи психически здоровым, т.е. отдавал отчёт в своих действиях, и тогда он признавался вменяемым и подлежал в таких случаях уголовной ответственности. Либо в период совершения правонарушения человек пребывал в состоянии психического расстройства, в болезненном состоянии, в силу чего не отдавал отчёт своим действиям. В таких случаях он признавался невменяемым и освобождался от уголовного наказания. Будучи признанным психически больным, такой человек помещался в соответствующее закрытое психиатрическое отделение, где он должен был находиться до выздоровления от данного заболевания. Понятно, что работа в экспертном отделении крайне ответственна, требует от эксперта высокой квалификации, опыта работы, тонкой интуиции и много других качеств как врачебных, так и общечеловеческих. Решение судебно-психиатрической экспертизы всегда выносилось только комиссионно. После проведения соответствующей работы врач-эксперт докладывал комиссии результаты работы и своё мнение о конкретном случае. Комиссия, в состав которой входили обязательно заведующий отделением и другие врачи отделения, могли с мнением докладчика согласиться и тогда оформлялся акт судебно-психиатрической экспертизы. Но в случае несогласия комиссии с докладчиком, подэкспертный возвращался в отделение на дообследование. Такова в общих чертах процедура экспертизы. 

Кто обычно подвергался судебно-психиатрической экспертизе? Это люди, совершившие правонарушения или преступления. Ими занимаются следственные органы. В процессе ведения следствия сам подследственный либо его родственники могут заявить, что данный человек является психически больным. Либо сам следователь может заподозрить у данного подследственного нарушение психики. В таких случаях подозреваемый направляется на судебно-психиатрическую экспертизу в специальное закрытое отделение при психиатрической больнице. Кроме того, существуют некоторые преступления, при совершении которых человек в обязательном порядке направляется на экспертизу. Например, убийства и др. Сюда же относились так называемые  политические преступления. Такие преступления назывались особо опасными.  

  Во время моей работы в отделении судебно-психиатрической экспертизы меня к работе с особо опасными не допускали. Ими занимались только два врача. Из них одна врач умерла, а заведующий отделением Саул Моисеевич Лифшиц был в упор расстрелян по дороге на работу. Виновный (или виновные?) до сих пор не найден. 

В тот период, когда в нашей стране пронёсся шквал гласности, в средствах массовой информации лавиной хлынули раскрытия бывших тёмных сторон нашей жизни, о которых мы либо вообще ничего не знали, либо смутно догадывались. Среди этого потока тяжёлой, страшной и ошеломляющей информации были также сообщения о том, что судебно-психиатрическая экспертиза всегда выносила „политическим” заключение о том, что они психически больные, и после таких заключений их помещали в специализированную закрытую психиатрическую больницу, где они должны были находиться до полного выздоровления. Во многих газетах периода гласности есть об этом много материала, поэтому интересующимся могу лишь посоветовать обращаться к печатным материалам.