Дети революции  

 

  После перерыва я снова за пишущей машинкой. Во время этого перерыва много молилась. Чувствую, что хочется писать дальше. Но совпадает ли моё желание с Божьими планами? Или это проявление моей склонности копаться в своём прошлом, против чего меня не раз предостерегали мои исповедники, которые советовали мне не оглядываться назад, а отдавать всё Иисусу? А может быть, выплёскивание всего на бумагу и является своеобразной формой, в которой я отдаю своё прошлое Иисусу?  Не знаю. Но как бы там ни было, я снова за пишущей машинкой.  

  Господи! Если Тебе угоден мой жалкий труд, прими его. Поблагослови мои намерения и веди меня. Помоги мне, мой Боже, чтобы я не погрузла в личностно-эмоциональных всплесках моей памяти, а давала свидетельство Твоего, Господи, присутствия в моей и нашей жизни. Благослови, веди и помогай мне, мой Боже! 

  Если продолжать прерванную ранее излагаемую мысль, то следовало бы продолжить описание традиций, которые поддерживались в наших краях и в нашей семье. Но мысли потекли в ином направлении. Не даёт мне покоя вопрос, который я как-то случайно сама себе задала: почему в передаче наших семейных традиций прослеживается звено бабушки - внуки и как бы совершенно выпадает звено родители - дети? А ведь это не только в нашей семье. Сейчас, когда я общаюсь со своими сверстницами и мы вспоминаем наши далёкие времена, обычно слышится: “А меня бабушка учила так…”, “А бабушка делала так…”, “Моя бабушка…”, “Бабушка…” Почему бабушка? Почему не мама? Действительно, почему? 

  Когда начала задумываться над этим вопросом, невольно почувствовала, что в каком-то особом свете стала открываться передо мной жизненная картина моей мамы. И этого я не могу не описать. И вовсе не ради того, чтобы изложить биографию моей мамы, нет. Начало открываться что-то такое, над чем я ранее никогда не задумывалась: в жизненном пути моей мамы, родившейся в 1910 году, я как бы увидела судьбу целого поколения наших родителей. Её судьба оказывается настолько типичной, настолько подобной судьбам всего того поколения, что по ней одной можно как в зеркале увидеть: а что же с нами происходило? Подобно тому, как по одной капле воды можно судить о свойствах воды во всём океане. А видится эта судьба как крестный путь длиною в жизнь, со своими станциями и своими крестами разной длины и разной тяжести, но в общем у всех похожими между собой. 

  То, о чём собираюсь писать, излагаю на основании своих собственных наблюдений (из того, что самой пришлось пережить и увидеть); на основании того, что рассказывала мне мама; а также на основании информации, полученной из нашей, отечественной прессы. Не так давно мы пережили очередной интересный этап в жизни нашей страны, называемый периодом гласности. После десятилетий тайн, замалчиваний, изоляции от всего внешнего мира в любой форме, засекреченности, искажённой действительности - после всех этих десятилетий лжи и оцепенения на нас вдруг обрушилась гласность! Над страной пронёсся смерч гласности. Меня тоже втянуло в этот вихрь. Внезапно стало столько всего открываться! И такого! Не читать этого всего было просто невозможно. Какие там детективы! Никакого сравнения. Всё поблекло на фоне гласности. Вот когда наша страна стала воистину самой читающей страной в мире. Читали все и читали везде: в транспорте, под фонарями на трамвайных остановках, на работе, на кухне, в туалете, на собраниях и совещаниях. Этот период все хорошо помнят. В этом вихре всеобщего чтива я не была исключением. Любимым моим журналом был “Огонёк” (когда его главным редактором был Виталий Коротич). Читала почти все “толстые” газеты (которые выходили на 16 и более страницах): “Московские новости”, “Совершенно секретно”, “Коммерсант”, “Час пик”, “Независимая газета”, “Литературная газета”, “Аргументы и факты” и др. А также жадно набрасывалась на обширную публицистику в “толстых” журналах. 

  То, что меня тогда больше всего интересовало: КГБ, голодомор, Чернобыль. Удивительно то, что совпадала информация из всех трёх источников: из того, что читала в нашей прессе; из того, о чём знала со слов мамы, а также из того, что мне пришлось видеть либо пережить самой. Не могу не описать того, что в результате вырисовалось. 

 

  Начну с описания жизненного пути моей мамы. 

  У девочки семи – восьмилетнего возраста было радостное, светлое детство. Девочка помнит себя в нарядном белом платьице, в белых туфельках и кружевных перчаточках, веночек на голове поверх распущенных русых волос и корзиночка с лепестками цветов - девочка посыпает дорогу перед Иисусом во время праздничной процессии в Ярмолинецком костёле. Из одиннадцати детей в семье она была единственной девочкой, а потому была всеми любимой и избалованной. В 7 лет девочка пошла в первый класс польской школы, но второй класс не успела закончить. Её образование на этом уровне остановилось. 

  Станция первая из крестного пути её жизни: первые три похоронки - на полях Первой Мировой войны остался отец девочки и два её старших брата. Оплакивать погибших долго не довелось. В Ярмолинцах, местечке, где она жила, начало происходить что-то страшное и непонятное. Паника. Люди куда-то убегают, уезжают, всё покидают. Всеобщая суматоха. Владельцы Ярмолинецкого поместья срочно отъезжают в Польшу. Пани Блажиевская хочет забрать с собой полюбившуюся ей девочку, и ребёнок тоже по-своему привязанный к любимой пани, готов с нею уехать; но мать крепко прижимает девочку к груди и оставляет её при себе. 

  В местечке появляются чужие, непонятные люди. Грабят, жгут, разоряют, скачут на конях, убивают. Всё в огне, пыли, дыму. Одни наступающие сменяют других убегающих. Никто ничего не знает, не понимает. Но слух всех улавливает новое слово: революция. А затем: конфискация, раскулачивание, продразвёрстка, большевики, деникинцы, махновцы… 

  Станция вторая. Жителей местечка сгоняют смотреть, как будут срывать крест с костёла. Костры из костёльных книг и икон. Исчезновение священников. Расстрел Стасика, брата этой девочки, на которого указал полицай, что подросток прислуживал при алтаре в костёле. Обходы по хатам с требованиями снимать со стен иконы и кресты. По воскресеньям в центре местечка ставят спектакли  антирелигиозного содержания, на которые также сгоняют людей принудительно. Спектакли грубо и вульгарно высмеивают священнослужителей и верующих. Костёл переоборудован в клуб, в нём крутят кино, а по субботам и воскресеньям устраивают танцы под гармошку. 

  Станция третья. Незнакомые люди в кожанках в сопровождении местного полицая совершают в хатах и сараях поиски зерна, продуктов и всего съестного. Всё найденное погружается на подводы и куда-то увозится. “В помощь голодающим Поволжья” читают те, кто умеет читать. Мама мне рассказывала, как к ним в хату пришли ночью трое и всё перерыли, пока не нашли среди лохмотьев узелочек с несколькими стаканами фасоли и забрали этот узелочек. Я слушала маму и не верила ей. А гораздо позже, уже в период гласности, я читала об аналогичных случаях в той самой прессе, о которой я упомянула выше. 

  Станция четвёртая. Самыми тяжёлыми из маминых рассказов были её воспоминания о том, как от голода в нашей семье умерло три её братика. Бабушка, которая была очень скупа на слова, никогда специально об этом не рассказывала, и о голодной смерти её детей я знала лишь из молитв, которые она заносила на наших молитовных собраниях - бабушка называла имена умерших и при этом о каждом говорила, кто от чего умер или погиб. Назвав три имени, говорила: “Которые умерли от голода”. В отличие от бабушки, мама часто подробно всё рассказывала - и мне, и каждому другому. Текст её рассказов я знала наизусть, они всегда были одинаково тяжёлыми, мама всегда при этом плакала и её рассказы меня всегда раздражали. Хотя я всячески пыталась это скрывать. А когда мама рассказывала мне о случае людоедства в Ярмолинцах, называя фамилию этой семьи - я маме просто не верила, совершала над собой невероятные усилия, чтобы её выслушивать и испытывала при этом страшное чувство омерзения. Но когда в прессе в период гласности появился довольно обширный материал о голодоморе на Украине, о жертвах голодомора и среди этого материала были приведены факты людоедства в конкретных населённых пунктах, с указанием дат - лишь тогда я начала жадно расспрашивать маму о том, чтобы она рассказала мне о тех годах. Увы! Было слишком поздно. К тому времени мама уже ничего не могла  мне рассказать. В ответ на мои расспросы она лишь насильственно плакала, у неё пропадала и без того нарушенная речь. И никогда больше я не принуждала её к этим тяжким воспоминаниям. Да и к другим - тоже. Другие её воспоминания были не менее тяжкие. 

  Был ли в маминой жизни светлый, радостный промежуток - не знаю. Если и был, то вероятнее всего он был связан с её замужеством. Но был он непродолжительным. Когда началась война, мне едва исполнилось 4 года. О мамином замужестве знаю очень мало, а о своём отце и того меньше. Лицо его знаю только по фотографии. Документы, из которых я знаю об отце - это свидетельство о браке родителей и похоронка о смерти отца. Всё остальное о нём знаю лишь со слов мамы.   

  Совершенно ничего не знаю о родителях моего отца. Мама мне только рассказывала, что отец их не знал. Возможно, так оно и было. Но почему не знал? Может, это было какой-то семейной тайной, которая от меня скрывалась и которую теперь я так никогда и не узнаю. В детстве отец был беспризорным, бродяжничал, его ловили, помещали в разные детские приюты, откуда он убегал, снова ловили. И так до тех пор, пока в одном из приютов кто-то заметил, что подросток - способный к наукам ребёнок. Его отдали в военное училище и сделали из него офицера Советской армии.  

  В одной из воинских частей, где он служил, молодой офицер обратил внимание на хрупкую молчаливую девушку, которая работала там уборщицей и которую (как рассказывала мама) ему стало жалко и он на ней женился. Со слов мамы знаю, что отец не курил, не увлекался спиртным и за годы их совместной жизни мама не слыхала из его уст ни единого нецензурного слова. И это от человека, чьё детство прошло в приютах и в бегах! Кто был мой отец? Кто были его родители? Куда они девались? Почему он был беспризорным? Все эти и многие подобные им вопросы теперь уже навсегда останутся для меня без ответов.  

Дети, бродящие в те годы без призора, без присмотра, без родителей; дети, которыми в те годы были переполнены приюты, были тогда обычным явлением. Об этом известно из книг, из тех же газет и журналов. Сколько их было на развалинах того государства? Кто вёл их учёт? Кто достоверно что-нибудь о них знает, так сказать - официально? Они сами уже никогда не смогут рассказать о том, как они голодали, как им было холодно и неуютно на чердаках и в подворотнях. Как было им, тем детям, которые никогда не знали, что такое мамины руки, мамина ласка и тепло? Дети, которые никогда не произнесли слово “мама”. А ведь это целое поколение, ставшее потом нашими отцами. Целое поколение, которое ничего не знало и никогда не слыхало о Боге! Что могли они дать нам, своим детям?! А что мы знаем об их слезах? Отчаянии? Преступлениях? Самоубийствах? Где эта статистика? Кто её вёл? Кто за это ответит? Кто попросит за них прощение у Всевышнего?  За этих детей без детства. Сколько их было - сотни? Тысячи? Сотни тысяч? Мой отец был один из них.  

1 ноября, день Всех Святых. Как всегда, в этот день на Байковом кладбище в Киеве в 13 часов Месса за усопших, за погибших, за замученных. В конце Мессы, как всегда, процессия. Но на сей раз она заканчивается на Братской могиле Польских легионеров. Много цветов, много свечей, ухоженные могилы с крестами. Молитвы, песни за души усопших. Вдруг подумалось: а что же сейчас происходит на могиле моего отца? Отец погиб в самом конце войны, в декабре 1944-го, когда наша армия уже победоносно теснила немцев на Запад. Похоронен под Ригой, в Юрмале. Мы с мамой несколько раз ездили туда. Братская могила, увенчанная красной звездой. Мы взяли оттуда землю, освятили её и “захоронили” в Ярмолинцах на бабушкиной могиле. Ежедневная трижды в день молитва “Ангел Господний”, молитвы и Мессы за душу усопшего Николая, участие в специальных Богослужениях на кладбищах, подаяния нищим - казалось бы всё, как у нас принято. И всё же. … Всё же… 

Я никогда никому не рассказывала, как мне всегда не хватало отца. У нас дома лежала похоронка, я знала, что отец погиб. И всё же многие годы я ждала, что может быть, произошла ошибка и отец вернётся с фронта. Какой угодно - искалеченный, незрячий, больной - любой, но мой отец. Спрятавшись где-нибудь, где меня никто не мог найти, я много плакала, тоскуя за отцом. Мне его всегда не хватало: в школьные годы мне он был необходим, чтобы меня защитить; в молодости мне нужны были его советы и благословение; впоследствии - чтобы беседовать с ним; а потом - чтобы ухаживать за ним. На протяжении всей жизни я часто вижу отца во сне. Сейчас я уже вдвое старше его по возрасту, но он по-прежнему остаётся моим отцом. Отцом, которого я фактически никогда не знала, но за которым всю жизнь тоскую, молюсь и которого я никогда не переставала любить. 

В тот день на кладбище подумалось: а что же сейчас на братской могиле моего отца? Латвия, где похоронен отец, уже стала заграницей. Поехать туда уже не представляется для меня реальным. Вспомнила, что в последнее время периодически мелькают сообщения об актах вандализма на могилах бывших советских воинов, которые там захоронены. Стало очень больно. 

А потом вдруг появилась мысль: а чему, собственно, удивляться? Ведь для жителей тех государств советские воины - захватчики, агрессоры, которые своими коваными сапогами топтали их землю. Незваные и непрошенные, они захватывали, подминали под себя, разрушали. И мой отец был один из них. Он не просто был исполнителем чьих-то распоряжений и приказов - он сам отдавал их. Он был офицером той самой ненавистной ими армии. Его ненавидели. И он ненавидел. В него стреляли. И он убивал. Я никогда ранее над этим не задумывалась. Вдруг подумалось: а сколько же таких же как я детей остались сиротами по вине моего отца? Сколько детей, так же как и я, спрятавшись, оплакивало своих погибших отцов - погибших от руки моего отца! Кто попросит у них прощения за их слёзы и их тоску по отцам? Кто занесёт к Господу мольбу о прощении за преступления моего отца? Кто?! Кто как не я! Я и мой отец - мы единое целое. Я - его частичка, во мне течёт его кровь. И во мне его крик, его мольба к Господу. 

Мольба о прощении за его беспризорное детство. Мольба о прощении за все те возможные его преступления, его слёзы, отчаяние, проклятия. За его незнание Тебя, Боже. Мольба о прощении за все его военные преступления - ту войну иначе назвать нельзя - и он в ней участвовал.  

Это не похоже на те молитвы, которые я заношу за души усопших, в том числе и за душу моего отца. Состояние, которое испытываю при таких размышлениях - это что-то совершенно иное. Мне трудно это описать. Это не мои молитвы - это молитвы, слёзы, просьбы, вопли моего отца, но заносимые моими устами, моим сердцем. Переносятся эти молитвы очень тяжело. Неописуемое, невероятно сильное и глубокое чувство вины перед Господом.  

Описанные состояния периодически переживаются мною до настоящего времени. Мольба о прощении бывает столь сильна, что иногда кажется, что сердце не выдержит и разорвётся. Если подобные состояния приходятся ночью, тогда есть возможность рыдать, громко рыдать. Рыдания рвутся наружу сами по себе, сдержать их просто невозможно. Но после слёз наступает состояние неописуемого покоя, очищения. 

Однажды описанное выше состояние возникло во мне, когда после Богослужения долго молча пребывала перед Святыми Дарами. Нарастала потребность заносить сердцем к Богу мольбу о прощении. Внезапно почувствовала в сердце: “И за грехи всего мира”. Спустя какое-то время мысль повторилась. И вдруг меня осенило: так ведь это же слова из молитвы к Божьему Милосердию. С тех пор ежедневно молюсь Венчик к Божьему Милосердию. Когда попросила у своего исповедника благословения для такой ежедневной молитвы, он посоветовал эту молитву заносить к Иисусу по возможности около 15 часов - час Божьего Милосердия. Не могу описать того блаженства, которое дарит Господь, когда идущие из сердца мольбы погружаются в безбрежном океане Его Милосердия. Венчик к Божьему Милосердию помогает мне глубже чувствовать Жертву Иисуса во время Эухаристии. И это тоже великая благодать, за которую я не перестаю благодарить Господа.  

 

Сейчас, когда пишу о своих  родителях, прихожу к выводу, что я не являюсь исключением. Многие из моих сверстниц тоже либо не знают своих отцов, либо не так уж много могли бы о них рассказать. Потому что это отцы, родившиеся перед самой революцией и погибшие в войну. А те из них, которые не погибли - что они могли дать своим детям и чему могли их научить? Я имею в виду воспитание в семье - религиозное, духовное, морально- этическое. “Разве слепой может вести слепого?” - лучший ответ на этот вопрос. Это было целое поколение духовно опустошённых, морально изуродованных отцов. Если они и выжили, то выжили лишь физически. В них с раннего детства не была заложена соответствующая основа; либо было выбито то, что было заложено. И в этом не их вина - в этом их беда, их трагедия. Трагедия, которая как эхо отдаётся в последующих поколениях.  

Таковыми были наши отцы. А наши мамы? Их ведь также перекрутила мясорубка той системы. По ним тоже прошёлся тот страшный, уродливый монстр. И наверняка что-то в них сломал. Сломал их морально-волевой хребет. Наверное, прежде всего погрузил их в страх. Не утверждаю - лишь предполагаю. И речь веду не только о своей маме. Она сильно отличалась от бабушки. Бабушка в разгул самых страшных кровавых атеистических лет не сняла дома икон со стен, не убрала и не спрятала крест, который стоял на самом видном месте в нашем доме. Бабушку я всегда помню с крестиком, медальончиком и суконным скапулярием (шкаплежем) на шее. И эти внешние атрибуты её связи с Богом полностью соответствовали её внутренней жизни с Богом. 

Мама тоже была человеком верующим. О глубине, степени, качестве её веры судить не мне - сие известно лишь одному Господу. Я никому не имею права быть судьёй. Возможно, в глубине души её связь с Богом была намного сильнее, чем это проявлялось снаружи. Но так, как мне сейчас видится тот период, внешне всё же выступал прежде всего страх. Страх потерять работу. Страх за ребёнка. Страх преследований и насмешек. Система сначала сеяла в людях страх, а затем делала с ними, что хотела. Я не знаю, был ли брак моих родителей счастливым, но мама была женой офицера Советской армии - той армии и в те времена. Очевидно, для неё это не прошло бесследно. Очевидно, в ней что-то было сломано. 

Не даёт мне покоя ещё один вопрос: почему я никогда не верила живому свидетелю реальных фактов - рассказам своей матери, а безоговорочно и без малейших сомнений верила тому, что писалось в прессе? В нашей прессе, о которой все  мы хорошо знали,  насколько она лжива и работает по принципу “Чего изволите?” В прессе были ссылки на достоверные факты и архивные материалы, однако хорошо известно, что и ими можно манипулировать. И тем не менее прессе я искренне верила и читала всё со всепоглощающим интересом. А то же самое, но рассказываемое моей мамой, слушала со скукой и внутренним раздражением, которое пыталась от неё скрывать. И главное - слушала её с недоверием. Почему?! 

Ответ нашла в Священном Писании: “Нет пророка в своём отечестве” - говорит Иисус. На множество своих “почему” я всегда находила чёткие, ясные,  определённые ответы именно в Священном Писании - на казалось бы самые сложные, тупиковые, безвыходные ситуации и вопросы. Удивляюсь: почему в своих проблемах и трудных ситуациях люди так мало обращаются к Богу? Ведь всё так просто! Слова Господа так просты, понятны и доступны каждому. Нужно лишь захотеть открыть на них своё сердце. Захоти только это сделать, захоти обратиться к Нему, а Господь Сам откроет тебе и глаза, и уши, и сердце. Ответ на все сомнения, проблемы, трудности всегда найдёшь только в Священном Писании - сколько раз в своей жизни убеждалась в этом! Многократно убеждалась в том, что  Слова Священного Писания - это не просто текст, напечатанный на бумаге, который читаешь с большим или меньшим интересом. Каждое Слово Священного Писания - живое. Оно работает, оно действует, оно отвечает тебе, оно ведёт, оно открывает тебе глаза. Захоти только сам открыться на Него. 

Очень давно прочитала небольшую книжечку Алесандро Пронзатто “Невыгодные Евангелии”, в которой автор предлагает читателю интересный эксперимент: необходимо представить себе, что у вас в руках оригинальный экземпляр Священного Писания: на одной странице идёт текст, а рядом - пустая страница, которую каждый читающий должен заполнить ситуацией из собственной жизни, аналогичной той, которая подана в Священном писании на предыдущей странице. Над предложением автора долго не задумывалась. Мгновенно перед моими глазами “появился” экземпляр Священного Писания, на одной странице которого находился Псалом 90, а вторую, свободную страницу тотчас заполнил калейдоскоп бесконечного количества моих жизненных ситуаций, которые очень красноречиво, достоверно соответствовали словам этого Псалма и неопровержимо дают мне основание свидетельствовать о том, что Господь всегда остаётся верным Своим обетам. Бог никогда не забывает о Своём народе, никогда не покидает его, всегда ведёт его, несмотря ни на что: ни на отступления народа от Своего Господа; несмотря на неверность и измены избранного народа; несмотря на всевозможные оскорбления и страдания, наносимые Ему этим народом - несмотря ни на что Бог верен Своему Союзу, заключённому с избранным народом. Употребляя слово “народ”, я провожу полную аналогию со своей личной жизнью, и убеждаюсь, что Союз Бога с конкретным человеком отражает, как в капле воды, Союз Бога со своим народом. Бог верен Своему Союзу, несмотря на неверность человека. Я в этом многократно убеждалась. Бог иногда допускает испытания, допускает трудности, но лишь для того, чтобы что-то через это  показать, открыть на что-то глаза. И это всегда во благо, всегда для очищения, для предостережения перед чем-то опасным.  Подобных свидетельств об этом на протяжении всей моей жизни неисчислимое множество, всех не перечесть. Хотелось бы привести хотя бы самое первое такое свидетельство - описать ситуацию из далёких лет моего детства. 

Лето 1941 года. Отца посылают в Ленинград в Военную Академию для обучения на офицерских курсах. В пути происходит неожиданная задержка офицеров в Шепетовке по неизвестной причине и на неопределённое время. Поскольку Шепетовка находится недалеко от Ярмолинец, он вызывает маму с ребёнком в Шепетовку, чтобы ещё побыть с семьёй. Жаркое лето. На маме лёгкое платье, туфли на каблучках, в одной руке редикюль, в другой - 4-летний ребёнок. Так мама со мной отправилась в путь. Встретиться с отцом нам не довелось: в эту ночь началась война и отец, как офицер армии, с первых часов войны на фронте. Ярмолинцы расположены западнее Шепетовки, поэтому о возвращении домой не могло быть и речи - с запада стремительно наступали немцы. Даже те, кто мало интересуется историей этой войны, знают из песни: “22-го июня, ровно в 4 утра Киев бомбили, нам объявили, что началася война”. Наступление немцев было стремительным. Повсюду в стране шла срочная эвакуация всего и всех: мирных жителей, заводского оборудования, научных учреждений, скота. Нас с мамой закрутило в общем водовороте, мы влились в единую массу с общим для всех названием: эвакуируемые. Погрузили в вагоны и повезли на Восток, в неизвестность. 

Моя память сохранила очень яркие и отчётливые эпизоды из тех лет. Если бы задалась целью писать мемуары, начала бы их так: “Колыбельной мелодией моего детства был монотонный, низкий гул летящих над самой головой самолётов, которых было так много, что казалось, будто они застилают всё небо. Мы все, и я в том числе, по характеру этого гула научились отличать наши самолёты от не-наших. К мелодии этого гула добавляется ещё свист падающих снарядов, скрежет, визг, грохот, тяжёлый вздох земли от разрывающихся бомб и снарядов.  

Когда-то отец Андрей Мадей, облят, который сейчас служит в Туркменистане, а перед этим несколько лет работал в Киеве, во время одной встречи с Киевскими прихожанами сказал: “Папа Иоанн Павел П, с которым я недавно встречался, интересуется, зажили ли уже у людей, живущих на Украине, те раны, которые оставили годы войны?” Услышав эти слова, я тогда чуть не взорвалась громкими рыданиями. Святейший Отец, не излечились мы от своих ран, не зажили они. А если они и не кровоточат, то рубцы после них остались у каждого, кто жил в те годы. Я лично много, очень много могла бы рассказать об этом из своего личного опыта. И первое, о чём я начала бы своё повествование, может показаться довольно странным. Я бы сказала: “Святой Отче, наше поколение не любит, не переносит громкой музыки, музыки со свистом, скрежетом, визгом. И не только потому, что мы такие отсталые и устаревшие, физически и морально. В нашем подсознании эти звуки ассоциируются с оставленными после взрывов глубоких воронок в земле, с кусками окровавленных человеческих тел, со стонами и воплями ещё живых людей с вывернутыми наружу внутренностями, с запахом крови, пороха, гари. Мы, чьё детство пришлось на военные годы, всё это уже забыли; десятилетия, минувшие с тех лет, стёрли из памяти все эти ужасы. Однако где-то очень глубоко, в тайниках человеческого подсознания всё это осталось, залегло навсегда. Эти рубцы, нанесенные на наши сердца в раннем детстве, не устранить хирургическим скальпелем. Их не заглушить таблетками. Их корни не смогут вырвать никакие психоаналитические или психотерапевтические сеансы. Их может излечить единственный Лекарь - я это знаю, я об этом свидетельствую”. Всё это откуда-то из глубочайших глубин совершенно спонтанно иногда прорывается таким вулканом, описать который невозможно. Прорывается в виде единственного вопля, занесенного ввысь: “Прости! Господи, прости нас!” Прости тех, кто лишил детей их детства. Прости тех, по вине которых мы носим в глубинах нашего подсознания этот тяжкий груз. Прости нас, Господи, за то что мы не умеем или не хотим наши боли отдавать Тебе и соединить их с Твоими, Иисусе, страданиями. Прости нас за то, что отбросив Тебя, Господи, мы получили то, что могли получить, живя без Тебя и не зная Тебя. Прости нас, Господи! Сжалься над нами!  

Только в молитве и только в ней - лекарство для наших ран. Знаю об этом лично и свидетельствую об этом. Когда память переносит меня в моё далёкое детство до такой степени, что оно становится для меня реальной действительностью, от которой не могу ни убежать, ни спрятаться, - помогает мне лишь одно: обращение к Богу - с молитвой, со слезами: за грехи наши и всего мира. Только в этом обретаю внутренний покой, который очищает и освобождает.