Айсберг  

   

Пик моей профессиональной деятельности пришёлся на тот период, когда страной правил Брежнев. Написала эту фразу и задумалась. Пожалуй, задумалась впервые в жизни: почему весь мир считал, что руководителем нашего государства был Леонид Ильич Брежнев? Ведь он был всего лишь секретарём партии. Пусть Генеральным секретарём, пусть партии коммунистической. Но всего лишь лидером партии, а не главой государства. Ведь партия - это всего лишь партия. Вон сколько их сейчас у нас на Украине! Правда, их только сейчас стало столько, всех и не перечесть. А раньше была одна-единственная - коммунистическая. И каждый житель СССР от малого до старого знал, что эта единственная партия - “наш рулевой”; что она является организующей, вдохновляющей, направляющей и прочей нашей силой. Этому нас учили всю жизнь - почти всю жизнь. Это нам активно внушали. И всё же: почему лидер партии - глава государства? Решила искать ответ в книгах. Такой книгой, нашедшейся тут же под рукой, оказался  школьный учебник истории, из которого я получила исчерпывающий ответ. А началось всё со Сталина И.В. 

В 1922 году в партийных органах СССР была введена высшая должность: Генеральный секретарь. И избран был на эту должность И.В.Сталин. „Очень скоро он сосредоточил в своих руках абсолютную власть в стране. Он отождествлял себя с государством, обществом, партией, говорил от имени народа, указывал ему, каким путём идти” (Т.В. Ладиченко, “Всемирная история” Учебник 11 класс. Киев “Издательство А.С.К.” 2003 Стр. 140). 

Сталин умер в 1953 году, но все последующие Генеральные секретари так и продолжали держать всю власть в своих руках. Так продолжалось вплоть до 1991 года, когда была приостановлена деятельность коммунистической партии, а вместе с этим и прекратил своё существование пост Генерального секретаря. 

Получив ответ на свой вопрос, не смогла оторваться от чтения нынешнего школьного учебника истории. После смерти Сталина сменивший его на посту Генсека, а стало быть и главы государства, Н.С. Хрущёв предстаёт перед нынешними школьниками как руководитель, который начал проводить в стране процесс десталинизации. “В широком понимании - это отход от крайних проявлений сталинизма во всех сферах жизни - политической, экономической, духовной. В узком понимании десталинизация - это критика культа личности Сталина” (там же.сСтр. 146). 

“Процесс десталинизации в узком смысле этого слова” я помню очень хорошо. Сталин умер 5 марта 1953 года, а спустя несколько месяцев после его смерти нас, учащихся старших классов, собрал директор школы и прочитал нам документ, в котором шла речь о критике культа личности Сталина. Тогда я была уже в выпускном классе средней школы, т.е. этот документ слушала уже вполне осознанно. Содержание того, о чём читалось, было ошеломляющим. Но меня больше поразило другое: наша, тогдашних старшеклассников, реакция на услышанное. Все сидели как мыши, каждая в своей норке. Тишина была такая, что слышно было, как пролетает муха. Все сидели с опущенными головами либо с закрытыми глазами. Все боялись встретиться взглядом друг с другом, боялись поднять глаза на директора или на кого-нибудь из учителей. Боялись… Чего боялись?  

Боялись обнаружить внешне свою реакцию на услышанное. Боялись по привычке, рефлекторно. Время школьных лет было в этом смысле хорошей школой. Каждый знал, что рядом с ним сидит “стукач”, т.е. тот, который всё доносит “кому надо”. Одних в классе знали явно, иных в “стукачестве” подозревали. Фраза “Мы жили в стране, где скорость стука опережала скорость звука” не была шуткой. Осознание того, что твоё мнение, твоя мысль, комментарий и др. мгновенно станет известно выше, заставляло искать обтекаемые, изворотливые фразы, скрывать правду, а точнее говоря - врать, выкручиваться, увиливать от прямых, ясных и чётких мыслей, глубоко пряча их. Почти нескрываемое и поощряемое свыше доносительство, “стукачество” формировало в школьниках недоверие друг к другу, подозрительность, настороженность и какое-то постоянное чувство скованности, отсутствия свободы. 

Эти засеваемые в детские и юные души зёрна ложились на восприимчивую почву и уже в школьные годы начинали давать всходы. 

Реакция старшеклассников на прочитанный директором документ была типичной для нас, подростков тех лет. 

Знали ли мы «стукачей» в лицо? Некоторых знали. Но делали вид, что не знаем. Никто не объявлял им бойкот, никто ни в какой форме их не наказывал. С ними общались, а некоторые даже заискивали перед ними. И это лакейство, угодничество - те же зёрна, обильно засеваемые в юные души. 

Никто специально не давал рецептов, не обучал подростка, как вести себя, как “держаться на плаву”. Подсознательно срабатывали защитные рефлекторные механизмы. 5 марта 1953 года, когда директор школы собрал в актовом зале всех школьников и еле сдерживая рыдания, объявил, что отныне мы все осиротели, потому что умер наш отец - Иосиф Виссарионович Сталин, зал заполнился взрывом рыданий. У кого не получалось плакать, выдавливали из себя звуки всхлипываний, а слюной смазывали щёки, изображая слёзы. Лицемерие, приспособленчество, ложь и ещё раз ложь. Это всё оттуда же, из той ранней закладки морального базиса. 

Часто спрашивала себя - уже даже в те времена, а особенно в последнее время - а были ли такие люди, которые искренне верили в то, что тогда происходило; в то, что нам тогда внушалось?  Трудно ответить наверняка. Один лишь Господь знает, что именно творилось в душе каждого. Но теоретически вполне можно предположить, что были и такие, которые искренне верили в “светлое дело” Ленина – Сталина. Слишком массивной и активной была тогда тактика внушения, вталкивания, утрамбовывания этого «светлого дела» не только в сознание людей, но в каждую клеточку человеческого существа. И делалось это систематически, постоянно, в самых разнообразных формах. Все свои школьные годы я помню как один сплошной гимн восхваления Иосифа Виссарионовича. Каждый день занятий в школе начинался с утренней “линейки”, начинающейся с речёвки: “В борьбе за дело Ленина – Сталина будь готов!” В ответ громкое многоголосое: “Всегда готов!” Каждая тема школьных занятий в любой форме, пусть даже вскользь, но как-то связывалась с “гениальным руководством” нашего вождя и учителя. “Вольные” темы школьных сочинений должны были отображать гений Генералиссимуса И.В.Сталина в победе Советского Союза во Второй Мировой войне; талант вождя в преобразовании природы; мудрость в руководстве нашей необъятной страной. И школьники писали эти сочинения, черпая материал и вдохновение из многочисленных книг на эти темы, школьных учебников и школьных занятий, лозунгов, документальных фильмов, многочисленных бесед во время уроков по внеклассному воспитанию, стихотворений, песен и т.д. и т.п. 

“Сталина славили, уважали, перед ним преклонялись, его превозносили” (там же  стр. 140 – 141). 

Иной жизни, иного руководителя, иных возможностей ни у кого в те времена не было. Сравнивать было не с чем. Альтернативной информации в уши и сознание людей не поступало. В школьных учебниках лишь описанная выше информация. В библиотеках можно было получить лишь книги российских писателей и поэтов, а также переведенные на русский язык произведения писателей союзных республик. Классика тщательно “профильтровывалась” и к чтению допускалось лишь то, что партийные идеологи находили нужным подать для чтения. Из прекрасных писателей и поэтов, живших уже при советской власти, были запрещены Анна Ахматова, Михаил Зощенко, Осип Мандельштам, Михаил Булгаков и многие другие. О зарубежных писателях и речи не могло быть. О том, что есть такой польский писатель Генрих Сенкевич, я узнала лишь в выпускном классе школы и то лишь потому, что книгу этого прекрасного писателя “Quo vadis” (на польском языке) дал мне прочитать католический священник. Каждая попытка проявить интерес к чему-либо зарубежному пресекалась с соответствующими последствиями.  

Мы жили в замкнутом пространстве, не имея ни малейшего представления о том, как живут люди в других странах. Мы, школьники, о существовании других стран знали лишь из уроков по географии. И то пространство, в котором мы жили, называлось социалистическим лагерем. Почему именно лагерем - непонятно. Но чётко видно, что это было чьим-то любимым словом. В этом одном большом лагере было много других лагерей. Так, если правоохранительными органами было установлено, что кто-то совершил преступление, его отправляли в исправительно-трудовой лагерь, или проще - в тюрьму.  

Самое грозное слово из этого ряда, конечно же - ГУЛАГ, т.е. Главное управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключений; в 1934 – 1956 годах осуществляла руководство системой исправительно-трудовых лагерей (из энциклопедического словаря “История Отечества”). И в то же время существовали милые, прекрасные места летнего отдыха и оздоровления детей, которые почему-то тоже назывались лагерями - пионерские лагеря. Если возникает необходимость офицера запаса отправить на специальное обучение, его на какое-то время отправляют в военный лагерь. Организованные в нашей стране не так давно лечебные учреждения для принудительного лечения больных, страдающих алкоголизмом, тоже помещают в лагеря - лечебно-трудовые. Ну почему непременно “лагерь”, при этом употребляемый для обозначения самых непохожих друг на друга ситуаций? Ведь русский язык так богат! В толковом словаре С.И. Ожегова читаем: “Лагерь - временная стоянка, обычно под открытым небом”. Читая это определение слова “лагерь” и сопоставляя это с тем, что жили мы в социалистическом лагере, невольно радуешься тому, что стоянка эта всё-таки временная. Вот только жаль, что столько лет была эта стоянка замкнутым, изолированным от всего мира пространством.  

И в этом замкнутом пространстве мы жили как пауки в банке, пытаясь если не съесть один другого, то по крайней мере по его спине выбраться наверх, повыше. Особенно заметно это проявлялось в национальном вопросе и в отношении к верующим. Последнее испытала на себе и частично об этом написала, не буду повторяться. Со школьных лет очень тяжёлые воспоминания оставило отношение к евреям. У нас в классе было несколько еврейских ребят. Дети как дети, как все. Некоторые из них были довольно-таки умные и способные. Никто из них ничего плохого никому не делал и, возможно, интуитивно они вели себя почти незаметно и тихо. Но отношение к ним некоторых, особо активных ребят, было нескрываемо враждебным. Особенно это проявилось после того, как в январе 1953 года в прессе появилось сообщение о раскрытии “преступной террористической группы” врачей, которые обслуживали кремлёвских руководителей. Большинство из этой группы были евреями. Газетные статьи об этом зачитывались в школе на общешкольных и классных собраниях. После этого начался настоящий разгул антисемитизма, который и до этого не пресекался. Похоже было, что теперь он даже поощрялся. Очень тяжёлые воспоминания оставил этот период. Как оказалось позже, обвинение тех врачей было необоснованным, «террористическая группа» была реабилитирована, но это было позже. В те времена запоздалая реабилитация была явлением обычным, реабилитация чаще всего была посмертной. Как было видно ещё тогда и доказано уже теперь, Сталин был параноиком и поэтому разного рода репрессивные акты фабриковались очень легко. А его преемник Генсек Хрущёв Н.С. многих  потом реабилитировал… посмертно.  

Вернусь к документу о критике культа личности Сталина. Что это изменило в сознании подростков? Ровным счётом ничего. Мы оставались теми же и такими же, какими нас формировала система все эти годы. В восприимчивые детские и юные души постоянно, систематически засевались злокачественные зёрна - зёрна морально - нравственной деформации. Эти зёрна сами по себе не могли никуда исчезнуть: слишком прочно они укоренились в сознании и подсознании, на клеточном уровне. После окончания школы каждый из нас получил “Аттестат зрелости” и понёс эти злокачественные зёрна в жизнь, каждый по-своему. А жизнь вносила в каждую душу свои коррективы. 

 

Однако пора всё же вернуться к начатой мысли - мысли о том, что пик моей профессиональной деятельности пришёлся на времена Брежнева. Интересные времена. Страна так и не догнала и не перегнала Америку, как обещал нам это сделать к 1970 году один из руководителей страны. Не был также построен обещанный к 1980-му году коммунизм, который кому-то уже был виден на горизонте. А народ, ожидавший обещанный коммунизм, открывал школьные учебники по географии и читал, что горизонт - это условная линия соединения неба с землёй или водной поверхностью, которая постоянно удаляется по мере приближения к ней. Назывались мы по прежнему страной Советов, очевидно потому, что всем активно давали советы, кому и как жить, причём давались эти советы в разных формах, в том числе известных всему миру: советы в Венгрии, Чехословакии, давались «советы» в конфликтных ситуациях между различными странами, не имеющими к нашей стране никакого отношения. Ну и как венец позорных советов - Афганистан. Но это не моя тема, в этом ещё долго будут разбираться специалисты и давать этим событиям разные оценки, о чём с интересом будут читать последующие поколения школьников в ещё более интересных учебниках истории. Я лишь о том, что мы по прежнему оставались страной Советов. Хотя в советах больше всего нуждалась именно сама эта Богом забытая страна. 

Вернее, не Богом забытая, а СССР времён Брежнева оставался страной, забывшей о Боге, жившей без Бога, отбрасывающей Бога. И был хорошим наглядным пособием для всех времён и народов, где каждый мог увидеть и убедиться, во что превращается страна, отбросившая Бога. 

Правда, во времена Брежнева верующие уже не преследовались так открыто, как это было раньше. Иногда в костёлах разрешалось отправлять богослужения, правда, с множеством всевозможных ограничений. Редко, но стали появляться священники, которым власти давали разрешение на проведение богослужений, тоже с перечнем различных условий. Тем не менее религия по прежнему считалась опиумом для народа; верующие - людьми второго сорта. Люди, занимающие более-менее серьёзные должности, могли окрестить ребёнка или принять иные таинства, лишь тихонько, таясь от соседей и знакомых, пригласив к себе домой священника с просьбой, чтобы священник пришёл в гражданской одежде. 

То был период, когда проржавел “железный занавес” и некоторые советские граждане получали разрешение для выезда за границу. Процедура оформления документов была сложной и длительной. Я решила воспользоваться ситуацией и съездить в Польшу, чтобы припасть к земле своей отчизны. Подала оформленные по всем правилам документы, очень долго ждала ответа. Мне сообщили, что я - невыездная, т.е. в выезде мне было отказано. Причину я до сих пор так и не знаю - в такой организации объяснений не дают. Могу лишь догадываться: препятствием могла быть моя нескрываемая католическая вера и польская национальность, либо моя специальность (психиатрия). А может и то, и другое. 

Несмотря на некоторое смягчение злобного атеизма, костёлы всё ещё продолжали оставаться домами атеизма, клубами, складами, планетариями и т.д. В Киеве, например, где я тогда жила, люди собирались на воскресные и праздничные богослужения в частной хате, несмотря на существование в Киеве нескольких костёлов, но ни один из них тогда не был возвращён их настоящим хозяевам, т.е. верующим. По многочисленным просьбам, письмам, обращением за помощью в Москву и т.д. было получено разрешение на то, чтобы ежемесячно на пару дней к нам приезжал священник из отдалённого прихода (из Одессы). Как в присутствии священника, так и в те дни, когда люди собирались на богослужения сами, в капличке всегда присутствовали представители от власти для контроля за происходящим. Несмотря на все ограничения, мы возносили благодарение Господу уже за одно то, что прекратилось открытое гонение на веру и преследование верующих.  

Верхние эшелоны власти были заняты своими делами. В стране зрело формирование нового культа личности очередного вождя. У Леонида Ильича заметно проявилась одна, но пламенная страсть: любовь к наградам и славе. Его ближайшее окружение, будучи людьми чутким и снисходительным к человеческим слабостям, способствовало формированию культа личности Брежнева. На сей раз это не носило характера всенародного принудительного восхваления вождя, а ограничивалось господствующей верхушкой. Так, широкую грудь Леонида Ильича украсило “четыре звезды  Героя Советского Союза, ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда, он был награждён орденом “Победы”. Всего же Брежнев имел 220 советских и зарубежных орденов и медалей” (там же, стр.153). 

Жажду славы должна была в какой мере утолить трилогия мемуаров Брежнева “Малая земля”, “Возрождение” и “Целина”, хотя цель не совсем была достигнута, так как в народе хорошо знали фамилии истинных авторов этих произведений. 

Народ смотрел на своего вождя снисходительно либо насмешливо-саркастически. Народ сочинял о своём вожде анекдоты, пародии, юмористические рассказы. Столько анекдотов, как во времена Брежнева, не сочинялось никогда. Сколько в них было юмора! И одновременно как точно отражали они дух того времени! Приведу для примера хотя бы один из них. Экспресс на большой скорости мчится в заграничный город N. Брежнев едет на международную встречу глав правительств. С ним сопровождающие его официальные лица, обслуживающий персонал. Вдруг неожиданная остановка. Оказалось, что дальше ехать невозможно: кто-то разобрал шпалы, убрал рельсы. Все панически ищут выход из положения. Один Леонид Ильич сохраняет спокойствие: “Перестаньте суетиться! Доставайте водку и сало, будем веселиться. Обслуга пусть окружит вагон со всех сторон и раскачивает его в такт движения поезда. Всем будет весело, а мы будем думать, что едем”. 

Будем думать, что едем; будем думать, что работаем; будем думать, что живём. Таким был дух того времени. 

А ещё в духе того времени  было рапортовать о достижениях. На всех уровнях и в самых разнообразных сферах деятельности шла тотальная борьба за показатели. Высокие показатели любой ценой - вплоть до фальсификации, необъективности, очковтирательства, вранья.  

И я была одним из винтиков этой системы. В разгаре своей профессиональной деятельности я с полной отдачей работала на систему, вполне в духе своего времени. Работала я тогда врачом-наркологом. Будучи по специальности врачом-психиатром, я в 1970 году сделалась наркологом. И произошло это несколько необычным путём. Вновь возникает необходимость в отступлении для пояснения ситуации. Дело в том, что в стране народ был склонен к пьянству, во все времена. Но так как пили во времена Брежнева, так наверное не пили никогда. Все видели и понимали, что что-то нужно делать. И действительно начали предпринимать попытки изменить положение. На всех уровнях и в самых разнообразных формах стала проводиться работа по избавлению общества от этого «позорного наследия прошлого», как тогда повсеместно именовалось пьянство. Наверняка кто-то когда-то займётся изучением и этой стороны жизни нашей страны и наверняка найдёт в этом важном и очень нужном деле много и хорошего, и ошибочного. Это будут оценивать специалисты. 

Я же лично могу рассказать лишь о том, с чем я непосредственно имела дело и что мне по роду моей специальности доступно и понятно. В процесс общегосударственной борьбы с пьянством и алкоголизмом правительство решило подключить также и медицину. До этого среди медицинских специальностей не было врачей, которые занимались бы больными алкоголизмом и если возникала необходимость оказывать такую помощь, это делали врачи-психиатры, каждый в меру своих способностей и возможностей. Теперь же на правительственном уровне была введена медицинская специальность: врач-нарколог. Свыше поступило указание, а на местах оно реализовалось очень просто. В Киеве это произошло так: собрали всех врачей-психиатров, объяснили ситуацию и зачитали заготовленный заранее список фамилий тех врачей, которые с завтрашнего дня будут называться врачами-наркологами (какое-то время они назывались психиатрами-наркологами). В этом списке была названа и моя фамилия. Так с 1 января 1970 года я стала врачом-наркологом и проработала по этой специальности 13 лет. 

Вначале все мы были как слепые котята. Но к вновь организованной медицинской службе отношение свыше было серьёзное и ответственное, поэтому постепенно всё стало входить в хорошую рабочую колею. В Министерстве Здравоохранения Украины появилась новая должность: инспектор по наркологии. На городском совещании наркологов нам представили городского нарколога г. Киева - Семецкого Михаила Григорьевича - врача с большим опытом работы, прекрасного организатора, грамотного и ответственного; к тому же чуткого и доброго  человека. Но мы, наркологи города, больше всего ценили его за то, что он обладал необыкновенной интуицией, прекрасной ориентацией в ситуации и умением распознавать требования и особенности вышестоящего начальства. За спиной Михаила Григорьевича мы чувствовали себя спокойно и уверенно. 

Работа нарколога оказалась очень интересной и насыщенной. Понимание важности и крайней необходимости наркологической помощи людям заставляло каждого из нас много работать над повышением своей квалификации. В это время стало появляться много специальной литературы; с наркологами часто проводились городские и республиканские семинары, занятия, совещания. Врачей посылали на курсы специализации по наркологии. Мне, например, за годы моей работы наркологом довелось дважды побывать на таких курсах: 2-месячных в Ленинграде и 4-месячных в Москве. После возвращения с курсов каждый врач  на городских совещаниях делился с коллегами тем новым, о чём узнавал на курсах. В пределах республики широко практиковался обмен опытом работы; наркологи одних городов командировались в другие города Украины, где они какое-то время изучали опыт коллег. Специальность была новая, инициатива не пресекалась, энтузиазм поощрялся (морально); поэтому для творчества были все возможности. К нам часто приезжали научные работники из Москвы, Харьковского НИИ психиатрии и наркологии для контроля и оказания помощи. По-видимому те, кто в 1970 году составлял списки будущих наркологов, были хорошими психологами, потому что среди наркологов Киева не оказалось людей равнодушных либо безответственных. Работали зачастую на голом энтузиазме. На наших городских совещаниях мы, наркологи города, на протяжении многих лет встречались почти в одном и том же составе, и сейчас работу в наркологической службе я вспоминаю с большой теплотой. Несмотря ни на что. Несмотря на всё то негативное и тяжёлое, с чем мне, как и всем остальным, приходилось сталкиваться  в нашей работе. А было этого всего предостаточно. 

К чему сводилась работа нарколога? Круг обязанностей заметно отличался у врачей, работающих в стационаре, и наркологов амбулаторной службы. В наркологических стационарах проводилось лечение больных алкоголизмом, поступивших туда добровольно. У наркологов внебольничной, или амбулаторной службы круг обязанностей был намного шире. Поскольку я работала врачом внебольничной службы, мне эта работа более знакома и о ней намерена повести речь. 

Структура амбулаторной службы в г. Киеве выглядела следующим образом. В каждом административном районе города был создан районный наркологический кабинет. Я работала в районе с численностью населения 260 тысяч человек. На такое количество жителей была предусмотрена одна ставка врача-нарколога и одна ставка медсестры. Обязанности работников районных наркокабинетов нам были разъяснены уже на нашем первом, организационном совещании, а затем постепенно отшлифовывались и дополнялись. 

Пунктом номер один в этом перечне стояло: выявление среди населения района лиц, страдающих хроническим алкоголизмом. Когда на совещании нам это зачитали, в зале возникло оживление, а из задних рядов послышалась реплика: «Что, в стране будет проводиться очередная перепись населения?» Всем было хорошо известно, как глубоко и широко охватило у нас пьянство все слои населении и на всех уровнях. Выявление этой категории больных особого труда не составляло. Источники выявления  и формы этой работы описывать не стану. Скажу лишь, что очень скоро после открытия наркокабинетов цифры оказались такими, которых, возможно, не ожидали даже сами организаторы этой службы.  

Первый пункт функциональных обязанностей нарколога и первый кирпичик, закладываемый нами (и мною лично в том числе) в наркологический фундамент: жонглирование цифрами - что показывать на бумаге, в отчётах, а что “держать в уме”. Я легко включилась в эту систему, “мой” район выглядел не лучше и не хуже других, а в ответ на идущие откуда-то из глубины сознания вопросы «Что ты делаешь?!» легкомысленно отвечала себе же: “А что это меняет?” Цифры, подаваемые из моего района, вливались в общий поток общегородских показателей, те - в республиканские цифры, а они отправлялись в Москву. Туда же стекались сведения из других союзных республик, где опытные руководители тоже умели ориентироваться в ситуации и в итоге всё выглядело не так уж и плохо. “Всем хорошо, а мы будем думать, что у нас с этой проблемой всё благополучно”.  

Для наглядности сказанного хотелось бы привести хотя бы один пример из собственной практики. Как-то приехала в Киев группа туристов из Франции. Группа состояла в основном из работников наркологической службы, Это не была официальная делегация, они не задавались целью вникать в особенности нашей наркологии. Но уж коль они здесь - почему бы не посмотреть, как живут у нас наркологи. Решено было показать “мой” наркокабинет. Меня предупредили, что это чисто дружеская встреча, неофициальная, не нужно волноваться. Возможно, кто-то из гостей захочет о чём-то спросить - пожалуйста, побеседуйте. С группой будет переводчик (украинский), поэтому беседа будет без проблем. Времена были брежневские, т.е. все встречи, а тем более дружеские, проводились непременно за столом, обильно заставленным разнообразными спиртными напитками под не менее обильные и разнообразные закуски. Так до сих пор и не знаю, за чей счёт накрывался тот стол. Встреча происходила не в моём рабочем кабинете (туда стыдно было бы пригласить заморских гостей), а в уютном кабинете одной из лучших больниц района. Выбор кабинета был не единственной деталью, которая меня тогда удивила. Моя медсестра была отправлена домой, а её халат одела инспектор по наркологии - инспектор от Министерства Здравоохранения. Мне пояснили, что я должна её представить как медсестру кабинета, которая работая много лет в этом кабинете, хорошо ориентируется в цифрах и показателях, поскольку участвует в составлении отчётов. Пояснили мне также, что если мне будут задаваться вопросы, касающиеся цифровых показателей, я сначала должна уточнять их у “медсестры”. Встреча проходила так, как было намечено. Непринуждённая беседа, задавались вопросы по наркологии. Когда гости интересовались некоторыми цифровыми показателями, я безропотно повторяла те данные, которые мне подсказывала “медсестра”. Сообщаемые цифры значительно отличались от истинных. Но я их повторяла, не моргнув глазом. Правда, была одна небольшая заминка, когда я отказалась повторить цифру,  которая была уж слишком очевидной ложью. Опустив низко голову, “медсестра” тихо, но с металлом в голосе произнесла: “Повтори то, что я сказала!” И я повторила. А когда прощаясь, мы обменивались с гостями сувенирами, ко мне подошла милая девушка из группы туристов и очень спокойно сказала по-русски: “Не переживайте, мы всё поняли, но для нас это не имеет значения”. То было много лет назад, но мне до сих пор стыдно. Стыдно за всё. Я хорошо помню все детали этой встречи. И часто задаю себе вопрос: почему я с самого начала не отказалась участвовать в этом спектакле? Ведь я с самого начала видела всю эту ложь, эту грязную игру. Почему же включилась в эту ложь? Опять тот же ответ самой себе: а что бы это изменило? Поведут туристов в любой другой кабинет и там будет то же самое. Что  изменит мой отказ? 

“А что это изменит?”, “А какое это имеет значение?” Это были довольно частые мои ответы самой себе на протяжении этих лет - ответы на неумолкающий голос совести. Касалось это в основном цифровых данных, различных показателей. Статистическая работа была одной из функциональных обязанностей работников наркокабинета. Не самой важной по сравнению с другими обязанностями, но самой громоздкой, отнимающей у медработников массу времени и требующей умения ориентироваться в ситуации. Брежневские времена были периодом особо развитой бюрократической бумажной волокиты. Я лично хорошо это прочувствовала по работе наркокабинета. Мы буквально утопали в возне с бумагами, отчётами, сведениями, справками, докладами “о выполнении” всевозможных указов, постановлений, распоряжений, приказов и т.д., исходящих из самых различных инстанций. А было их бесконечное множество. У себя в кабинете я завела картотеку  документов, исходящих свыше “для выполнения на местах”, т.е. в наркокабинетах. Картотека была довольно объёмной. Именно благодаря этой картотеке я изучила структуру органов власти. Стоило взять одно какое-либо правительственное постановление, исходящее из самой высокой Союзной инстанции, и проследить путь, который проходит  данный документ, пока попадёт к непосредственному исполнителю, т.е. в кабинет районного нарколога - и становится ясно, как выглядела вся структура. Схематически всё выглядело следующим образом (на примере Украины): 

                                                       

                                                                                                         
 

 

Документ, исходящий из самой высокой инстанции, имеет своё название, номер и дату. В следующей инстанции, куда он был направлен, этот документ дублируется, но уже под своим номером и соответствующей датой. И так по всем ступенькам. Если учесть, что в те годы, т.е. в годы “усиленной борьбы с пьянством и алкоголизмом” таких документов “спускалось” огромное множество, а затем они все дублировались по всем инстанциям, пока не достигали конечного пункта, т.е. исполнителя, можно себе представить их количество. 

Картотека этих документов в работе нарколога была необходима потому, что спустя какое-то время из районных наркокабинетов должны были направляться отчеты о выполнении соответствующего документа - направляться в каждую инстанцию, из которой исходил документ. Необходимо было следить за сроками исполнения и ориентироваться в отправляемых цифрах. 

Кроме того, в обязанности работников наркокабинета входило составление “текущих” отчётов - ежемесячных, квартальных, годовых. Эти отчёты направлялись лишь городскому наркологу. В силу специфики этих отчётов они не могли быть простым суммированием цифр отдельно взятых отчётов. 

Эта   статистическая работа отнимала массу времени - и рабочего, и личного, много сил и энергии. И самое неприятное - каждый из нас понимал, что всё это лишь мартышкин труд, пустая трата времени; каждый понимал её нецелесообразность, поскольку все подаваемые цифры были искажёнными, ни в коей мере не отражали истинного положения дел. А отражали лишь то, что хотели видеть там, “наверху”. Это было понятно всем - и исполнителям, и тем, кто эти цифры от нас получал. 

Красноречивым подтверждением того, о чём я написала выше, может послужить один эпизод, свидетелем которого я случайно оказалась. Как-то по делам службы мне довелось побывать в Совете Министров Украины. Во время нашей беседы с инспектором его срочно куда-то вызвали. Инспектор велел мне подождать его возвращения. В большом кабинете работал ещё один инспектор, который, судя по всему, был погружён в изучение какого-то документа. Вдруг он снял телефонную трубку и, обратившись к кому-то по имени, спросил: “Что будем показывать в строке Х таблицы У?” Какой знакомый вопрос! Сколько раз в своей работе мы, наркологи, обращались друг к другу либо к нашему городскому наркологу с подобными вопросами! Стало очень грустно и больно. И в то же время услышанный в Совете Министров (!) вопрос меня как бы успокоил: уж коль Они так делают, то что говорить о нас, каких-то пешках. Испытывала сложное чувство какого-то раздвоения, знакомое мне ещё со школьных лет. Чувство, которое с близкими друзьями в студенческие годы мы выражали словами певца революции В.В.Маяковского: “Мы говорим Ленин, подразумеваем - партия; мы говорим партия, подразумеваем - Ленин”. И добавляли: “И так всю жизнь: говорим одно - подразумеваем другое, а делаем третье”. Сейчас это чувство лишь усиливалось и не давала покоя мысль о том, что раньше я наблюдала, как это делают “они”, а сейчас я сама, я лично в этом участвую. Видела, понимала, но ничего не меняла - ни в своей жизни, ни в окружающем. Лишь констатировала и… приспосабливалась. 

 

Однако не вся работа нарколога была такой мрачной и тягостной. Была в ней и светлая сторона - это работа с больными, с семьями больных и профилактическая, просветительская работа с населением, особенно с теми его группами, в которые ещё не проникло это страшное зло, больше всего - со школьниками, учащимися других учебных заведений, с родителями школьников, с молодожёнами и т.д. Эта работа действительно приносила удовлетворение, вызывала желание целиком отдавать людям всё, что можешь и умеешь, чтобы хоть чем-то и как-то помогать людям.  

Лечение больных алкоголизмом было одной из функциональных обязанностей районных наркологов. Не стану погружаться в описание того, чем является хронический алкоголизм как болезнь - об этом имеется множество литературы как научной, так и популярной, из которой каждый желающий может получить исчерпывающую информацию по интересующим его вопросам по этой тематике. Скажу лишь, что алкоголизм - это серьёзное хроническое заболевание, возникающее как следствие злоупотребления спиртными напитками. Заболевание, при котором страдает соматическое состояние больных, причём в организме человека не  остаётся органов, не затронутых этой болезнью, но степень их поражения различная у разных людей. Однако коварство хронического алкоголизма как болезни проявляется в том, что заболевание постепенно поражает также и психическую деятельность человека: интеллект, память, внимание, работоспособность, притупляет умственную деятельность, “бьет”, прежде всего, по самым высокоорганизованным сторонам психической деятельности человека: снижает чувство долга, чувство ответственности, чувство такта, деликатности и т.д. У человека утрачивается способность критического отношения к себе, в частности - к своему заболеванию. Заметно снижаются волевые качества человека. Меняется характер, происходит снижение социального и профессионального уровней. Пообещав не погружаться в описание алкоголизма как болезни, я тем не менее не могла не коснуться хотя бы поверхностно проявлений этой болезни, поскольку это поможет лучше понять специфику работы наркологов. 

Районные наркологи занимаются амбулаторным лечением больных, в отличие от стационарного лечения, которое проводится в больнице, в наркологических отделениях. При амбулаторном лечении больной находится в обычной для него обстановке: в семье, продолжает ходить на работу, общается с друзьями и т.д. А в удобное для него время приходит в наркокабинет для получения лечения. Входящие в комплекс лечения таблетки принимает дома самостоятельно, а не под контролем медперсонала, как в стационаре. Получать амбулаторное лечение может каждый желающий, обратившийся в наркокабинет. Лечение в те годы было бесплатным (как сейчас - не знаю). Методика и объём лечения были одинаковыми как в стационаре, так и при амбулаторном лечении. Оказываемая наркологическая помощь была на достаточно высоком уровне, соответствовала всем новейшим достижениям как отечественной, так и зарубежной наркологии. 

Почему я так подробно это описываю? Чтобы было ясно, что больной, желающий лечиться, имел возможность получить медицинскую помощь безотказно и в полном объёме. Однако проблема заключалась в том, что больной алкоголизмом должен изъявить добровольное желание лечиться. А именно этого основного условия чаще всего и не было. По разным причинам. И прежде всего потому, что как было сказано выше, алкоголизация снижает критику человека к своему поведению, к своему образу жизни, к своему состоянию. Как правило, больные  не считают себя нуждающимися в лечении. Следующая проблема заключается в том, что алкоголизм, развиваясь, делает человека безвольным. Даже если где-то и просыпается осознание необходимости лечения, то именно утрата волевых побуждений мешает человеку реализовать его либо довести уже начатое лечение до конца. Кроме того, для эффективности амбулаторного лечения имеет большое значение, чтобы у больного была семья - для контроля за лечением, для создания соответствующей домашней атмосферы, для помощи человеку в изоляции от условий, способствующих выпивкам. А как раз этого часто у пьющего человека и не хватает: семьи часто распадаются либо обстановка в семье конфликтная, напряжённая, не способствующая помощи больному. Немаловажное значение имеет окружение и атмосфера, в которой находится больной, принявший решение лечиться: крепкие психологические связи с друзьями – собутыльниками, атмосфера пьянства по месту работы и т.д. часто являются причиной отказа от лечения или его неэффективности. 

Опять-таки детализация, но она оправдывается необходимостью  показать, что несмотря на множество трудностей и проблем (здесь указаны далеко не все), медикам всё же удавалось привлекать больных к амбулаторному лечению  - путём работы с семьями, с трудовыми коллективами, индивидуальной работы с выявленными больными и т.д. Оглядываясь сейчас назад, переносясь в те времена, диву даюсь - как возможно было выполнять этот поистине титанический труд. Кроме обычных приёмов в своём рабочем кабинете, в ожидании больных, приведенных на приём родственниками или сотрудниками, мы активно выходили в самую «гущу» пьющих: по своей инициативе шли в вытрезвители в утренние часы, когда оттуда отпускали людей, подобранных накануне на улицах до такой степени пьяными, что они не в состоянии были добраться домой. Проводили с ними разъяснительную работу. С удовольствием констатирую, что после таких наших визитов в вытрезвители увеличивалось количество больных, приходящих на приём в наркокабинет за медицинской помощью. Выходили на вечерние приёмы на опорные пункты милиции, куда обычно доставляли пьяных семейных дебоширов либо обращались члены семьи пьющего человека с просьбой о помощи. Совместная работа милиции с медиками зачастую была довольно эффективной в вопросах привлечения больных к добровольному лечению.  

Чувствую, что увлеклась. Могла бы ещё много об этом писать. То была моя работа, то была моя жизнь - активная и насыщенная. Я любила свою работу, она меня целиком поглощала - именно работа с людьми, которым нужна была моя помощь. И как я уже сказала вначале, я не помню среди наркологов того времени людей равнодушных. Один из моих коллег однажды поделился со мной: «Если из ста больных, которыми я занимался, хотя бы один бросил пить и “продержался” не менее года, я считаю, что работаю не зря». 

“Хотя бы один из ста” - это не была статистическая цифра, отражающая эффективность лечения, то просто был крик души нарколога. Мы все видели низкую эффективность противоалкогольного лечения, несмотря на наш энтузиазм, самоотдачу, высокий уровень лечения и современные его методики и т.д. И видели причины низких результатов лечения. Медики могли купировать абстинентный синдром у больного; могли снять у злоупотребляющего алкоголем человека непреодолимую тягу к спиртному; могли выработать у больного алкоголизмом отвращение к спиртным напиткам; могли смоделировать в его психике здоровую установку на трезвеннический образ жизни. Медики могли помочь человеку убрать из его жизни спиртное. И с этим он шёл в жизнь, в привычное для него окружение, которое взамен “отнятой” водки ничего ему не давало. Образовавшаяся в его жизни пустота ничем не заполнялась. Те же многолетние друзья – собутыльники в подворотне; та же бутылка спиртного, которою поощряется любая работа и любая услуга и без которой не сделаешь шага, чтобы не распить и без которой не идёт никакой разговор; те же застолья с батареей бутылок - на всех уровнях и в любом окружении; те же ящики спиртного в поощрение за своевременное выполнение плана и т.д., и т.п. Никаких сдерживающих стимулов, никаких рамок, никаких более весомых и более важных ценностей взамен “отнятой” водки. 

В статистических отчётах, которые из наркокабинетов шли “наверх” в виде таблиц, справок и всевозможных сведений, есть строчки, которые должны показывать: процент охваченных амбулаторным лечением - за текущий месяц, за полугодие, за год. Эффективность проведенного лечения (т.е. сколько времени после лечения больной не употребляет спиртного и называется это ремиссией): ремиссия до 1 месяца, до 2 месяцев и т.д. Длительность ремиссий после амбулаторного лечения (по моему опыту и опыту моих коллег) была самой различной. Цифр и процентов уже не помню, но констатирую, что бывали довольно продолжительные стойкие ремиссии. Но чаще больные “срывались” вскоре после проведенного лечения и многие из них повторяли лечение вновь. Но были и такие больные, которые на вопрос о продолжительности ремиссии отвечали с присущим для таких больных алкогольным юмором: “Пока не отвернётся жена”. Если больной приходил к наркологу без малейшего желания лечиться, а делал лишь одолжение жене, которая искренне хотела ему помочь - иного ответа ожидать не приходилось. “Делаю вид, что лечусь”, вынашивая при этом единственную мысль: скорее бы закончился сеанс лечения, потому что в ближайшей подворотне ждут “друзья”. К сожалению, подобное отношение к противоалкогольному лечению было не таким уж и редким. Но даже в таких ситуациях медики не опускали рук и продолжали работать с такими больными упорно, настойчиво и с полной отдачей. Иногда при этом добивались положительных результатов и хотя были они редкими, это приносило огромное моральное удовлетворение. 

А ещё в обязанности медиков наркокабинетов входила работа с больными, страдающими алкоголизмом, которые не только злостно пьянствуют, но при этом ведут антиобщественный образ жизни, дебоширят, хулиганят, нарушают общественный порядок, терроризируют членов семьи и т.д. При этом  упорно отказываются от предлагаемого им лечения и не реагируют на многократные призывы их к порядку. Таких больных отправляли в специальные закрытые  лечебно- трудовые учреждения, находящиеся в системе МВД. Занимались ими работники милиции. На такого человека собирались материалы, официально подтверждающие всё, что описано выше, материалы передавались в народный суд, который выносил решение о направление такого человека на 1 – 2 года в ЛТУ (лечебно-трудовое учреждение). Однако учитывая, что антиобщественное поведение данного человека связано с пьянством, его в обязательном порядке должны были освидетельствовать в наркокабинете, где врач-нарколог определял, является ли этот человек больным, страдающим хроническим алкоголизмом или это банальное бытовое пьянство, не достигающее стадии болезни. Если врач устанавливал диагноз хронического алкоголизма, суд выносил решение о его принудительном противоалкогольном  лечении в ЛТУ. Пребывание больных в таких закрытых учреждениях предусматривало прежде всего его полную изоляцию от доступа спиртного. Находясь там на протяжении 1 -2 лет, больные принимали несколько курсов противоалкогольного лечении. И также работали там, зачастую приобретая там новую специальность. Часть заработанных денег выдавалась им на руки при их освобождении, а какую-то часть денег они получали во время пребывания в ЛТУ, за которые они имели возможность что-либо приобретать в находящемся там магазине, где спиртные напитки, естественно, не продавались. Если к этому добавить, что в то время, пока больной находился в ЛТУ, от него 1 – 2 года дома отдыхала семья, то по своей сути система таких лечебно-трудовых учреждений была, безусловно, полезна и необходима. После освобождения из ЛТУ работники наркокабинетов получали информацию о таких больных и обязаны были в кратчайший срок поставить их на специальный учёт, регулярно наблюдать их состояние и поведение и на протяжении двух лет направлять в ЛТУ сведения о них. При необходимости проводить по месту жительства профилактическое поддерживающее лечение. Идея хорошая, заслуживающая всяческой поддержки. Но система!... Систематически общаясь с этими больными, наркологи получали от них все сведения. В том числе о том, что пьянствовать они преспокойно продолжали в ЛТУ. Полученные там деньги они несли не в магазин, где действительно спиртного не было, а работникам ЛТУ - тем лицам, под наблюдением которых они там работали, обслуживающему персоналу и тем охранникам, в обязанности которых входило следить за тем, чтобы спиртное не проникало в ЛТУ. Закрытые лечебно–трудовые учреждения были прекрасным рынком сбыта самогона, который во-всю гнали в близлежащих сёлах, откуда и набирались работники ЛТУ. Его больным не просто сбывали, а сбывали по завышенным ценам - дополнительная плата “за риск”. О какой эффективности лечения могла идти речь?! На вопрос о продолжительности ремиссий такие больные чаще всего отвечали: “После освобождения - до ближайшего магазина”. 

Каждый из наркологов понимал, что все самые большие старания медиков малоэффективны в нынешней (тогдашней) системе. Понимали, что без кардинальных изменений самой системы усилия одних лишь медиков - это сизифов труд. Но систему мы изменить не могли и каждый на своём месте делал то, что мог делать, чтобы хоть как-то помогать людям, которые в том нуждались.  

Оглядываясь сейчас на те времена, вижу и этой своей наркологической работе уже знакомое мне раздвоение, расщепление: увлечённая и полная самоотдача в работе с людьми, а с другой стороны - полная фальши, подтасовок, приписок, компромиссов, приспособленчества и т.д. работа с цифрами, статистическими данными. Работа, которая искажала действительность, в том числе и при моём участии. Работа в угоду вышестоящему начальству, по принципу “чего изволите?” Это было противно уже тогда, однако условия этого принципа выполнялись мною безоговорочно. Все последствия этого я осознала значительно позже. Но об этом чуть ниже. 

 

К таинству Покаяния меня готовила бабушка с самого раннего детства. Как только в наших краях появился первый священник, я приступила к первой исповеди и впервые в жизни приняла Святое Причастие. Была я тогда в третьем классе школы. С тех пор по настоящее время  стараюсь исповедоваться как можно чаще, и Господь даёт мне эту благодать. Не помню, чтобы когда-нибудь моя исповедь была святотатской. Каждый раз после исповеди чувствовала себя неописуемо счастливой, осознавала и чувствовала безграничное милосердие Иисуса и Его Любовь ко мне, грешнице - Любовь, которая мне всё простила. И ради этой Любви хотелось становиться как можно лучше, хотя чаще всего мне это не удавалось. Об этом можно было бы писать и писать. Но сейчас я не об этом. 

Какое-то время назад я почувствовала, что что-то во мне непонятным образом меняется. После каждой исповеди я отходила от конфессионала с каким-то тяжёлым чувством. Знаю, даже твёрдо уверена, что данная моя исповедь была искренней, без утаённых грехов. А уходила после исповеди с таким ощущением, что чего-то не сказала, что уношу в себе какую-то тяжесть. Исчезло то прекрасное чувство светлой радости, которое я прежде испытывала после таинства Покаяния. Много молилась, взывала к Святому Духу, чтобы Он помог мне разобраться, что же со мной происходит. Длительное время ничего не менялось. Для себя я назвала это состояние “симптомом айсберга”. 

Айсберг - ледяная гора, свободно плавающая в холодных водах океанов. Согласно Толковому Словарю русского языка “Айсберг - отколовшийся от ледника дрейфующий ледяной массив с глубоко погружённой подводной частью”. Одна часть этой ледяной горы находится над поверхностью воды; будучи освещённой солнцем, светом, она хорошо видна. Вторая часть айсберга - подводная, погружённая в холодных, тёмных водах. Её размеры никому неведомы. Лишь с развитием науки мореплаватели и учёные с помощью специальных сложных приборов могут определять, что имеется там, внизу, в тёмных океанических водах под небольшой, хорошо обозреваемой надводной частью айсберга. 

Мой внутренний мир ассоциировался у меня именно с айсбергом. Освещённая светом какая-то поверхностная часть моего сознания давала мне возможность её увидеть, осознать и при глубокой молитве, взывая к помощи Святого Духа, в Его Свете увидеть эту “надводную часть” моих грехов, слабостей, недостатков и т.д., и я несла их к Иисусу и изливала их в таинстве исповеди.  

Но начала осознавать, что существует в моём сознании, в моей совести какая-то “подводная часть”. Что в ней? Что в моём подсознании? Что в тайниках моей совести? Откуда эта тяжесть и отсутствие радости и чувства свободы после исповеди? Значит - не всё говорю на исповеди. Значит - не всё отдаю Иисусу. Но что?! Очень чётко осознавала, что открыть мне это может лишь Господь. Поэтому - молитва, молитва, молитва.  

Постепенно Святой Дух начал освещать тёмные глубинные залежи моей совести. Очень постепенно. Я пережила довольно длительный период - невероятно тяжёлый в плане внутренней жизни и одновременно необыкновенно счастливый: я отчётливо чувствовала присутствие  Господа; чувствовала, что Он “ведёт” меня. 

Именно в этот период совершенно “случайно” я оказалась в руках исповедника, о котором до этого даже не слыхала. Он понял то, о чём я ему рассказывала и не отправлял при этом меня к психиатру. Прошло много лет с тех пор, но я хорошо помню почти каждое слово этого священника. “Нужно заставить эту “подводную часть” всплывать, чтобы свет начал освещать и её. А потом крепким отбойным молотком дробить её на части и тогда каждый осколок этой горы сам легко расплавится под лучами солнечного света и тепла”. Как заставить всплывать? Молитва, молитва и ещё раз молитва; частые исповеди; посты; подаяния нищим, помощь убогим; во Имя Иисуса отказ от чего-нибудь значимого в моей жизни, но не в ущерб жизненно важным потребностям; совершать как можно больше добрых дел - во Имя Иисуса. Знаю, что этот священник тогда молился за меня и знаю, что он отдал меня под опеку отца Пио, который тогда ещё не был канонизован. 

И “айсберг” постепенно начал всплывать. Удивительно, но совпало это по времени с тем периодом в жизни нашей страны, когда в ней стали происходить большие перемены во всех сферах жизни. То был интересный период, который специалисты будут ещё и дальше изучать, оценивать, разбираться. С позиции отдалённого времени всё будет виднее. А мы лишь жили в этом времени и видели происходящее каждый по-своему.  

Я знала, что в марте 1985 года к власти в стране пришёл очередной Генеральный секретарь партии по имени Михаил Сергеевич Горбачёв. С его приходом всё кардинально начало меняться. Над страной пронёсся шквал гласности. Для людей, живших десятилетиями в условиях замкнутого пространства, где всё держалось в тайне, всё контролировалось и запрещалось, этот поток информации, эта открытая правда обо всём и обо всех, этот ворвавшийся внезапно, резко вихрь гласности - всё это, конечно же, было источником эйфории - эйфории свободы, свежего воздуха, ощущения колоссальных перемен. Однако, как оказалось, не всем под силу было перенести факты жестокой правды - участились случаи самоубийства, “поползли” вверх показатели по количеству психических заболеваний, нервных срывов. 

Появившееся новое слово - “перестройка” - вскоре облетело весь мир. И у нас действительно началась настоящая перестройка: в марте 1990 года была ликвидирована 6-я статья конституции СССР, предусматривающая привилегированное положение Коммунистической партии, а в августе 1991 года прекращена деятельность этой партии. В марте 1990 года  одновременно с ликвидацией 6-й статьи конституции Горбачёв перестал быть Генеральным секретарём партии. В СССР был введен институт президентства, Горбачёв М.С. стал первым президентом страны. Перестройка - это и распад СССР, появление новых самостоятельных государств вместо бывших Союзных республик, в том числе рождение Украины как свободного самостоятельного государства. 

С перестройкой в наш лексикон вошли новые слова, которые теперь для нас стали реальностью, а не  только звуками: демократия, президент, свобода. На административных зданиях появились новые вывески: вместо “Районный Совет народных депутатов” теперь читаем: “Районная Государственная администрация”. Что изменилось, кроме вывески, не знаю. Прежние работники сидят в прежних кабинетах, но теперь на деловых бумагах они ставят иного вида печати.  

Новые  слова, новые обещания, новые надежды, новые денежные единицы, новые формы торговли, новые цены, новые отношения между людьми, новая жизнь.… На улицах поток свободных людей - свободных от работы, просто выброшенных на улицу из-за того, что многие промышленные предприятия закрываются, приватизируются, перепрофилируются. Новое виделось на каждом шагу: тревога, неопределённость в глазах людей; пенсионеры, ветераны и интеллигенты, роющиеся в мусорных ящиках; появление огромного количества разного рода нищих, просящих милостыню; новые частнопрактикующие организации, учреждения; резкое разделение людей на очень бедных и очень богатых; появление “новых” людей с названием “бомжи”; неосвещённые и грязные улицы, захламленные подземные переходы; растущая преступность и т.д.   

Гигантский монстр на глиняных ногах рухнул, превратился в бесформенную огромную кучу обломков, щебёнки, мусора. И над этой массой - чёрная, густая, зловонная туча пыли, гари, смрада. И среди этих руин, среди этого хлама - я. У меня не может быть иного места. Я частичка этой рухнувшей системы. Я - росток из той земли, которая вся пропитана кровью. Я родилась здесь. Эта система меня воспитывала, засевая с самого раннего детства в моё подсознание свои злокачественные зёрна. Я работала в этой системе и на эту систему, по всем правилам её игры. Я - один из кирпичиков этой системы, её частичка. Система рухнула, и теперь моё место - только здесь, среди её руин.  

Тяжесть состояния усугубляется ещё и тем, что в мои глаза, как и в глаза тех, кто рядом со мной, смотрят глаза моих и их внуков и правнуков и в их глазах я читаю: “Смотрите на то, что вы оставили нам в наследство. Смотрите на то, что мы имеем сегодня благодаря вам. Вам не нравится нынешнее поколение? А чему вы нас научили? Каким примером для нас вы были?” Что могу я ответить ей, своей совести, заглядывающей ко мне в душу глазами моих внуков?! В ответ всплывают из глубин далёкой и недавней памяти: “А что это изменит?” “А какое это имеет значение?” “А что будем показывать, как будем подтасовывать?” и т.д. и т.п. 

Так вот, оказывается, что там - в глубинах подводной части этого айсберга! Всё, что закладывалось туда с самого детства - сознательно или неосознанно. А также всё, что я сама закладывала туда на протяжении всей своей сознательной жизни. С этой тяжестью жить невыносимо. То, что переживалось в течение длительного времени, когда всё это “всплывало” наверх и освещалось лучами света, - описать словами невозможно. Пребывать в таком состоянии очень мучительно. И это не то состояние, которое можно снять таблетками или иными видами медицинской помощи. Такая болезнь медикаментозно либо психотерапевтическими методами не лечится. Лечить память, лечить сознание, лечить совесть может лишь единственный Лекарь - Милосердный Иисус. 

Я знаю, что Господь справедлив. Но я также знаю, что ответил Иисус раскаявшемуся преступнику, умирающему на кресте рядом с Ним: “И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю”.  (Лк 23, 43). Преступник получил это обещание Иисуса  лишь после того, как он раскаялся. Покаяние, раскаяние, искреннее признание своих грехов на святой исповеди - это единственный способ лечения. Когда открываю на исповеди перед Иисусом всё, что осознала, когда обнажаю перед Ним свои раны, тогда чувствую, как Он забирает мою боль и излечивает меня. Твёрдо верю и знаю, что лишь Иисус может меня внутренне исцелить. Лишь Он мой Лекарь.  

Искреннее раскаяние, глубокое сожаление за совершённые грехи, частые исповеди, молитва, пост, обращение к заступничеству святых - всё это постепенно освобождает меня от тяжести тёмного груза и возвращает радость жизни. 

Теперь я начинаю каждый свой день с обращения к Господу с просьбой о том, чтобы Он дал мне шанс сделать сегодня что-нибудь доброе  моим близким, знакомым,  незнакомым мне людям. И Господь выслушивает мои просьбы. И всегда ставит на моём пути кого-то,  кто нуждается в моём добром слове, в моей помощи или хотя бы в моей улыбке. Чувствую, что людям это нужно. Однако больше это нужно мне самой, чтобы иметь возможность любой, пусть самый маленький поступок сложить к  израненным стопам Иисуса. 

Чувствую, что Иисус принимает всё это, и большего счастья мне не надо. 

“Сие заповедую вам: да любите друг друга”. (Ин 15, 17) 

“Бог есть Любовь”  (IИн 4, 8)