IX.  

 

Так окончилось лето 1376 года. Но Екатерина жила в Авиньоне не ради одного примирения Флоренции с папой; она прибыла туда в надежде устроить там другое, еще более важное и трудное дело. Изнывая сердцем над разорением Италии в войне между городами и папскими кондотьерами, Екатерина пришла к убеждению, что корень зла и вражды лежит глубже; что он кроется в отчуждении между Италией и папством вследствие переселения последнего в Авиньон. Только с водворением папства на почву Италии могли быть устранены поводы, поддерживающие взаимное неудовольствие. Но возвращение папы в город Рим, который был вместе и колыбелью, и правовым основанием его могущества, имело еще более общее и идеальное значение в глазах Екатерины, чем умиротворение Италии: только с прекращением ненормального положения, созданного в римской Церкви пребыванием римского епископа в Авиньоне, могло быть начато дело исправления и реформы, в которой так нуждалась современная Екатерине Церковь. Поэтому Екатерина уже давно, с самого начала своей переписки с Григорием XI, касалась этого главнейшего вопроса, и теперь она получила возможность лично приложить все свои старания, чтобы в Авиньоне победить Авиньон. 

Екатерина была совершенно права относительно «пленения» пап в Авиньоне и чрезвычайно верно постигла значение этого мирового вопроса. Но чтобы составить себе понятие о ее заслугах в этом деле и о трудностях победы, которую она поставила себе целью, надо иметь в виду происхождение авиньонского папства и условия, в которых оно находилось. 

Удаление пап из Рима в Авиньон не было случайностью: две причины (одна — местная, другая — общеевропейская) вызвали это ненормальное уклонение в истории католической Церкви. Местная причина заключается в анархии в самом Ри­ме, с которой издавна, но безуспешно боролись папы. Редко проходило правление папы без кровавого столкновения с его римскими вассалами или подданными. То бунтовала толпа, возбужденная интригами партии, побежденной на папских выборах, или недовольная распоряжениями папского правительства; еще чаще оружие против папы поднимали феодальные родичи, гнездившиеся в крепких башнях среди развалин императорских дворцов и терм. Такие столкновения нередко кончались изгнанием или пленением главы католического мира. В прежнее время пап в таких затруднительных обстоятельствах иногда выручали «римские императоры», т. е. германские короли, ходившие в Рим венчаться императорской короной и считавшие себя покровителями и «адвокатами» Церкви. С тех пор, однако, как папы, не желая подчиниться светской власти императоров, содействовали падению священной римской империи, они остались лицом к лицу со своими мятежными подданными в Церковной Области. С другой стороны, падение империи содействовало усилению другой власти в Европе и зависимости папства от нее. В упорной борьбе с могущественными Гогенштауфенами папы искали опоры во Франции. Иннокентий IV совершил крутой поворот в этом направлении: он предал проклятию Фридриха II на соборе, созванном в Лионе под защитою Франции, а провансалец Климент IV призвал французского принца в Неаполь на престол Гогенштауфенов. Французское влияние при папском дворе стало вследствие этого возрастать, и когда столкновение между самым притязательным из пап, Бонифацием VIII, и Филиппом IV Красивым, установителем национального государства во Фракции, кончилось торжеством короля, то это было вместе с тем и подчинением папства французскому влиянию. Такое положение дела характерно выразилось на конклаве, состоявшемся в 1305 году, по смерти Бенедикта XI, кратковременного преемника Бонифация VIII. Собравшиеся в Перуджии кардиналы находились 11 месяцев в настоящем заключении под стражей вооруженных жителей Перуджии, так что четверо из 19 кардиналов за это время заболели и должны были быть выпушены из конклава. Результатом необычайно продолжительных выборов было избрание в папы постороннего лица, Бертрана де Го, архиепископа Бордоского. Известный флорентийский летописец Виллани приписывал этот выбор хитрости Филиппа Красивого и в своем рассказе разоблачил закулисную интригу до мелких подробностей. Историческая критика давно заподозрила рассказ летописца и в настоящее время считает его «совсем устраненным». Но в виду продолжительности конклава очевидно, что происходили тайные переговоры с Францией, и можно считать несомненным, что не только кардиналы, бывшие личными противниками Бонифация VIII и его политики, как Наполеон Орсини, но и другие члены конклава видели в избрании француза лучшее средство поднять авторитет папства, поникшего под ударами Франции. 

Последствия их выбора, однако, во всяком случае оказались для них весьма неожиданными. Новый папа Климент VI на пути в Италию остановился в Лионе и имел там свидание с Филиппом IV, и по уговору ли с ним или по личным побуждениям — из-за опасения римских раздоров и симпатии к своей родине — вызвал из Италии кардиналов и венчался в Лионе на папство, а затем поселился в Авиньоне, на самой границе тогдашней Франции. Пребывание в Авиньоне Климента VI имело еще временный характер, но уже Иоанн XXII окончательно устроился в своей новой столице. Преемник же Иоанна, Бенедикт XII начал в 1339 г. сооружение на авиньонской скале великолепного замка — дворца для себя и своих преемников, и с тех пор папы зажили в этом мирном уголке южной Франции так же роскошно и привольно, вдали от своей мятежной столицы, как впоследствии французские короли в построенном ими Версале — в стороне от шумного и непокорного Парижа. 

Начиная с Климента, семь раз подряд на папство избирались французы; при французских папах большинство кардиналов назначалось из французов, курия приняла совершенно французский характер, и папство как бы навсегда укоренилось на берегах Роны. За все это время, однако, не сходил с очереди вопрос о возвращении папства в Рим. Два противоположных по своему характеру стремления не давали ему замолкнуть — принцип римско-католический и итальянский патриотизм. Рим был столицею католичества, потому что он был его колыбелью. Сила католичества и авторитет папы обусловливались связью с Римом и непрерывностью римской традиции. Власть пап была основана на идее их преемственности апостолу Петру, как первому римскому епископу; мыс­лимо ли было папство вдали от римских святынь? К этим личным соображениям присоединилось то, что пренебрежение папами римской святыней можно было считать главным источником неудовлетворительного состояния тогдашней Церкви. Французские папы в Авиньоне лично не все заслуживали дурной репутации, которую имеет в истории авиньонское папство: между ними были люди ученые, строгие в нравах и в различных отношениях стоявшие выше многих из своих римских предшественников, но тем не менее авиньонское папство представляет собою одну из худших эпох в истории католической Церкви. Римская курия пожинала в XIV в. плоды усилий великих иерархов средних веков установить единство Церкви на начале авторитета римского епископа. Результатом этих усилий была поразительная централизация церковной власти. Среди анархии и политического дробления тогдашней Европы сложилось могущественное духовно-светское государство, опередившее все прочие монархии в политическом искусстве и последовательном проведении систем бюрократического управления обширным целым из одного центра. Но эта политическая завоевательная задача римской иерархии была окончена. Земная власть «викария Божьего» достигла высшей точки своего могущества. Судьба Бонифация VIII показала, что простирать далее притязания на подчинение светских государей власти пап было опасно или по крайней мере бесплодно. Тогда стал совершаться переворот в характере римской теократии, постоянно подготовлявшийся. Как всегда бывает в истории, за эпохой завоевания и созидания последовала пора пользования достигнутыми успехами, и еще раз оправдалось положение, что власть — это деньги. Доведенный до совершенства административный механизм продолжал по-прежнему работать, но искусство управления Церковью перешло в искусство извлечения из нее доходов, и куриальная бюрократия превратилась в благоустроенный фискальный аппарат. Назначение прямо из Рима на церковные должности и обращение этого назначения в доходную статью курии давно уже подавало повод к злоупотреблениям и жалобам; в XIV веке оно было доведено до крайних размеров, и система аннат, резерваций и экспектаций была разработана до мельчайших подробностей. Это направление нашло себе в Авиньоне новую и благодатную почву. Денежные дельцы г. Кагора, который служил биржей для южной Франции и окрестных стран, не уступали в ловкости и плутовстве ломбардским и флорентийским банкирам и ростовщикам. В лице Иоанна XXII, уроженца Кагора, дух изобретательной алчности завладел папством, и кагорские дельцы заполонили курию; французские канонисты и легаты, наполнявшие теперь папский двор, искусно прилагали свой изворотливый ум к выгодному для курии истолкованию канонов и папских декреталий, и храм Господень — Церковь — снова обратился в меняльную лавку. Сигнатурой авиньонского периода и безусловным над ним приговором становится следующее признание долголетнего и преданного папской курии слуги ее, францисканца Альвара Пилачия, в его сочинении «О плаче Церкви»: «Всякий раз, как я входил в покои папских придворных пре­латов, я встречал там маклеров и священников, занятых счетом и взвешиванием лежавших там грудами золотых». 

Можно указывать на то, что уменьшение доходов с владений в Италии заставило авиньонских пап хлопотать об увеличении церковных доходов; но нельзя не упомянуть о том, что и в авиньонской курии встречались люди святого образа жизни и бескорыстные прелаты; авиньонские дельцы были не всегда хуже своих римских предшественников, — они только не имели на своей стороне преимущества последних: ореола римской святыни и авторитета римской традиции; под их руками управление Церковью получило уже слишком прозаический и открытый характер эксплуатации, и мир стал наполняться всеобщими жалобами на симонию, т. е. продажность иерархии, и на ее неизбежное последствие — бессердечную алчность прелатов. Слова обвинения, столь часто встречающиеся в письмах Екатерины к папам, сказаны уже Пилачием: «Волки господствуют в Церкви, они питаются кровью; кровью обагрена душа каждого из них». К этим нареканиям присоединяется другой повод к неудовольствиям против пребывания пап в Авиньоне. Вдали от Рима папство не только теряло обаяние, которое ему давала святость места и древность традиции, но непосредственно утрачивало уважение своею зависимостью от французских королей и французской политики. Климент V своим позорным поведением в процессе тамплиеров доказал явно всему миру, что он — простое орудие в руках Филиппа IV. Иоанн XXII руководился в своей ожесточенной борьбе с германским императором Людовиком Баварским французскими интересами; положение французского папства стало очень щекотливо во время долголетней войны между Францией и Англией, а резкая оппозиция английского парламента против папских притязаний и доходов явилась следствием миллионов золотых, данных взаймы французским королям во время их войны с англичанами. Таким образом, по многим поводам папство в Авиньоне должно было лишиться в глазах других народов своего мирового католического характера. Наконец, пребывание пап в Авиньоне сделалось источником недуга, который распространялся из центра и стал постепенно ощутителен на всем пространстве Церкви — абсентеизм прелатов. Этот абсентеизм прелатов находил себе полное оправдание в удалении главы Церкви — римского епископа — из своей епархии; а с другой стороны, в этом всеобщем абсентеизме коренилась язва тогдашней Церкви — эгоизм и материализм духовенства, развращавшего низший клир и убивавшего веру мирян в теократию. Прелаты стали смотреть на свои должности как на дорого купленные синекуры, и старались извлекать из них как можно больше удовольствия и пользы; многие из них, пренебрегая своими обязанностями, из корыстолюбия и тщеславия теснились в Авиньоне вокруг источника всякой милости. Близкая взаимная связь между недостатками прелатуры и авиньонским папством характерно выступает в следующем кратком разговоре, который имел Григорий XI, тотчас после своего посвящения, с одним из епископов, находившихся при его дворе. «Зачем ты не живешь в своей епархии?» — спросил новый папа. — «Мы все станем жить в наших епархиях, — ответил епископ, — когда папа будет жить в своей великой епархии — Риме». Урок был внушителен, и на него ничего нельзя было возразить. Но если в самом Авиньоне сознавали ненормальное положение дела и совестились, то вне курии, во всем остальном мире, давно уже тем тяготились. Это общее чувство католического мира наглядно выразилось в появлении в Авиньоне, из далекого скандинавского севера, благочестивой шведской принцессы, Бригитты, впоследствии канонизованной, которая стала побуждать своими пророческими видениями и угрозами небесной кары папу Урбана V возвратиться на престол св. Петра. 

Рядом с этими усилиями во имя римско-католической идеи вернуть папство в Рим тянутся через весь век подобные же попытки, которые коренятся в итальянском патриотизме. Можно сказать, что при всем различии между XIV веком и веком XIX римский вопрос стоял пять веков тому назад точно так же в центре итальянского патриотизма, как и в наше время, с тою разницей, что если нынешние патриоты требуют, чтобы папа отказался от обладания Римом, тогдашние настаивали на том, чтобы он утвердил свою власть в Риме. 

Итальянский патриотизм развился в XIV веке как следствие возникновения национального языка и литературы, и потому творцы литературной славы Италии были вместе с тем корифеями итальянского патриотизма и вождями в развитии национального самосознания. Поэтому же мы находим их в первом ряду между поборниками принципа водворения папства в Риме. В знаменитой поэме «Ад» Данте, в выражениях глубокого негодования, заклеймил память виновника «гадкого дела», «пастыря без закона», а по смерти Климента обратился к итальянским кардиналам, — сравнивая их с Фаэтоном, который вышиб мир из колеи, — с пламенным воззванием порадеть за невесту Христову, за ее град, за «нашу Италию» и предать «позору Гасконь, <т. е. французских кардиналов>, захотевших из алчности лишить латинян чести, на посрамление потомству». 

Не менее Данте принимал это дело к сердцу Петрарка, жизнь которого почти в точности покрывает собою весь авиньонский период. И в юношеских сонетах, и в «старческих письмах» Петрарка ратует за возвращение папы в Рим; он выступает резким, хотя вместе с тем и осторожным порицателем авиньонской жизни, и в открытой полемике с автором французского памфлета против Рима становится официальным защитником его прав против Авиньона. В 1341 г. совершилось венчание на Капитолии Петрарки лавровым венком поэта; это событие еще теснее сблизило Петрарку с Римом и вместе с тем указало на новое побуждение для итальянских патриотов дорожить Римом. Петрарка удостоился этой чести за начатую им латинскую поэму «Африка», которая должна была воспеть победу Сципиона Африканского и которая в глазах современников воскрешала как воинское величие древнего Рима, так и его литературную славу, продолжая дело Вергилия. Таким образом, классическая традиция Рима присоединилась к церковной, и первый гуманист, прославляя прошлое, имел двойной повод скорбеть о падшем величии Рима. Не только языческий Рим был в то время в развалинах, — но и восторжествовавшей над ним христианский или церковный Рим. Не поддерживаемые более ни щедротами пап, ни подаяниями богомольцев, храмы Рима обвалились, трава выросла между их плитами и стада паслись до самого алтаря, в древних почтенных базиликах св. Петра и св. Иоанна Латеранского. 

Таким образом, в то время, как шведская принцесса умоляла Урбана V возвратиться в город, и Петрарка обратился к нему, 28 июня 1366 г., с длинным посланием, в котором он патетически изображал отчаяние покинутой «Ромы»: «Все прочие общины имеют своих супругов, Тебе одному подчиненных, но управляющих своими Церквями; одна римская — никого, кроме Тебя, не имеет. Главнейший во всех остальных городах — в Риме Один Ты епископ, Один Ты Супруг Церкви. Не о чьей либо чужой, а о Твоей супруге, духовным браком с Тобою обрученной, спрашиваю я Тебя: что она делает? в каком она положении? какие у нее надежды? <...> Если Ты молчишь, — обращается поэт к папе, — то я отвечу самому себе: больная, бедная, жалкая, покинутая, облаченная вдовьей одеждой, она днем и ночью плачет, повторяя слова пророка: "О, как одинокая община, когда-то полная людьми, стала подобна вдове, — владычица над народами, царица над областями стала данницей... Глубоко вздыхает она о Тебе, ибо кто иной мог бы ее утешить; кто кроме Тебя в силах произвести переворот в ее душе; в руках у Тебя готовое для нее лекарство; тебе известны нужды и беды Твоей супруги. И если они, может быть, Тебе не все известны, то знай, что с твоим отсутствием она лишилась покоя, мир от нее изгнан, постоянны у нее войны, то гражданские, то внешние; дома ее в развалинах, стены ее падают; ее храмы, святыни погибают; попираются законы, справедливость терпит насилия; тоскует и стонет несчастный народ, громко к Тебе взывая, к Тебе, да Ты его не слышишь, нисколько не сокрушаешься о его бедствиях, не скорбишь о том, что им нет конца; Ты не видишь слез Твоей почитаемой супруги и не воздаешь ей того, к чему Ты обязан». Этот красноречивый плач, произнесенный во всеуслышание, пред всем образованным миром, пал на почву уже подготовленную. К общим причинам, побуждавшим римского епископа вернуться на свой престол, присоединились личные и политические соображения: неудобства и опасности, которым Урбан стал подвергаться в Авиньоне от грабительских шаек вольницы, вскормленной франко-английским раздором, и — предложение императора Карла IV проводить папу вооруженной силой в Рим, чтобы получить из его рук императорскую корону. 

Так Урбан V — был шестой из авиньонских пап — наконец уступил голосу Церкви и сознанию своего долга и в 1367 г. переехал в Рим. Но неудобства, которые он там испытал, и неприятности, которые там потерпел от римлян, были так невыносимы, неудовольствие окружавших его французских кардиналов и придворных было так сильно, что Урбан стал думать о возвращении в Авиньон. Напрасны были письма Петрарки, убеждавшего папу остаться в Риме и восхвалявшего его за твердость; напрасны были предостережения Бригитты, что отъезд в Авиньон навлечет на Урбана смерть; напрасны были огорчение и просьбы римлян: по прошествии трех лет Урбан V с разными предосторожностями выбрался из города апостолов и мучеников и снова поселился в Авиньоне. Тотчас после своего возвращения туда он умер. Итальянцы видели в его неожиданной смерти Божию кару, но совсем иное толкование давали этому факту приверженцы Авиньона: в их глазах неудавшийся опыт Урбана доказал невозможность пребывания для пап в Риме, и папство, по-видимому, окончательно укоренилось в Авиньоне. 

Преемником Урбана V был Григорий XI: при болезненности этого папы и робости его нрава, приверженцы Авиньона могли считать себя обеспеченными; действительно, прошло уже более пяти лет с его посвящения, когда Екатерина Сиенская пришла в Авиньон.