VIII.  

 

Так, среди религиозных видений, подвигов милосердия и усилий поддержать мир между людьми, для Екатерины Сиенской, двадцати восьми лет, наступил момент, когда ей пришлось лично выступить на широкое поприще итальянской политики. Италия — эта плачущая красавица средних веков, которую все преследовали и угнетали своею любовью, переживала в XIV веке одну из тяжелых своих годин. Миновала, правда, эпоха борьбы между империей и папством с ее роковым последствием — враждой гибеллинов и гвельфов; но мир, однако, в ней не настал: под старыми кличками партий развивались новые враждебные силы; под знаменем гибеллинства стали возникать т. н. тирании , — новая политическая форма, первообраз европейских монархий, — принужденные в борьбе за существование жить неслыханным насилием, жестокостью и коварством и развивавшие в своих тесных рамках типические недостатки свои до чудовищных размеров; с другой стороны, в лагере гвельфов развились до таких же крайних размеров все пороки городских республик: непрочность власти и закона, ожесточенная борьба классов и интересов, необеспеченность собственности и постоянное кровопролитие на улицах городов. К повсеместной внутренней анархии присоединилось всеобщее соперничество между республиками, тиранами и папством за власть в Италии; а последствия этих распрей были тем более тяжки, что война велась не столько собственными силами, сколько с помощью наемных «кондотьеров», которые во время войны жили наймом и добычей, а во время мира грабили тех, кто их не нанимал или остался у них в долгу. 

Бедствия Италии еше ухудшились вследствие ненормального положения тогдашнего папства. Уже 70 лет, с небольшим перерывом, папы пребывали в Авиньоне, и папство, это архиитальянское учреждение, перешедши в руки французов, стало представляться итальянцам чуждою властью. В особенности чувствовалось это в городах Церковной Области. Пользуясь удалением пап, эти города — по примеру Рима, возмечтавшего под руководством нового трибуна о старом республиканском величии — отложились от папского престола, и французские папы были принуждены вновь завоевывать, с помощью наемных шаек, свои итальянские владения. Испанский кардинал Альборноц осуществил это дело в половине XIV века самыми крутыми мерами; но высылаемые из Авиньона кардиналы-легаты и «правители» городов не были в состоянии примирить покоренных с новою властью. Эти правители были вдвойне ненавистны — и как иноземцы, и по тем насилиям и обидам, которые они себе дозволяли или оставляли безнаказанными. Так, например, в те самые дни, когда возрождавшийся классицизм оживил традиции Древнего Рима и речи Колы ди Риенци на Капитолии снова вызвали в Италии тени Тарквиниев и Брутов, — племянник папского легата, Жерард дю Пюи, покусился на честь благородной перуджинки, которая, спасаясь от его насилия, выбросилась из окна его палаццо. Глухой и зловещий ропот шел по Италии; напрасно знаменитый итальянский патриот Петрарка громко взывал к миру: Я вас умоляю, мир, мир, мир. Он только что успел смежить в 1374 году усталые очи свои для вечного сна над раскрытой перед ним книгою, как страшная гроза разразилась над его дорогим отечеством. Знак к общему восстанию против владычества пап был подан старинной союзницей их, главой гвельфской партии — богатой Флоренцией. 

У флорентийцев к этому времени накопилось немало поводов к неудовольствие против пап. Во время голодного года, 1374, кардинал-легат Гильом Ноэлле, управлявший Болоньей, воспретил вывоз хлеба в Тоскану, а в следующую весну появилась во флорентийской области голодная шайка кондотьера Ауквуда, состоявшая в найме у этого легата и распущенная им по заключении перемирия между папою и миланским герцогом. Флорентийцы должны были откупиться от грабителей 130000 золотых флоринов. И за это также бедствие они считали виновною папскую курию. Настоящую же причину злобы флорентийцев против пап нужно искать в затаенном антагонизме между «миром и Церковью», в накопившейся вражде мирян к владычеству иерархии, — в чувстве, которому дал такое определенное и красноречивое выражение современный летописец Пьяченцы: «Поистине перед Богом и перед людьми было бы лучше, если бы эти пастыри совершенно сложили светскую власть, ибо со времени папы Сильвестра следствием мирового владычества были бесчисленные войны и гибель народов и городов. Эти войны поглотили больше людей, чем ныне живет в Италии, и они никогда не прекратятся, пока священники будут обладать светскими правами. Как это случилось, что ни один добрый папа не устранил этих бедствий? Поистине нельзя служить одновременно Богу и мамоне; нельзя вступить одной ногой на небо, а другой стоять на земле!» Антиклерикальная политика Флоренции в дни Екатерины Сиенской имела двойной характер. Она была направлена, во-первых, против папы как светского государя в Италии. Усиление папского владычества вследствие завоеваний Альборноца и крутое управление папских легатов в укрепленных ими городах, с их многочисленными гарнизонами наемников, заставили Флоренцию тревожиться за свое могущество, даже за свою самостоятельность. Во Флоренции даже верили слухам, что легаты присылали туда «великих мастеров фортификации», чтобы высмотреть, где построить крепость, которая бы командовала городом. Опасаясь папы, Флоренция, глава гвельфов в Италии, вступила в союз с главою гибеллинов, с отъявленным врагом пап, миланским тираном Бернабо. Но вражда к папе имела во Флоренции еще другую, внутреннюю подкладку. По мере того как стали развиваться в средние века государственные учреждения, светская власть стала относиться враждебно к имущественным и юридическим льготам Церкви и духовенства. В этом отношении мы замечаем в XIV веке везде одно и то же настроение — в республиках и монархиях, в городских общинах и в королевствах. Через все страны Европы проходит движение, направленное к тому, чтобы подвергнуть церковные земли государственным налогам и поставить духовенство в зависимость от местной власти. Пользуясь разрывом с папою, флорентийская синьория устанавливает у себя те же порядки, которые незадолго перед тем были введены в Англии целым рядом статутов при дружном взаимодействии короля и парламента. Отныне никто не имеет права получать духовные должности и бенефиции в пределах республики лишь в силу папского бреве, без разрешения синьории, а священники, не признававшие над собою власти светского суда, лишались покровительства закона и беззащитно подлежали расправе всех и каждого. Флорентийское правительство стало круто обращаться с духовенством; когда была заключена упомянутая выше сделка с Ауквудом об уплате ему 130000 флоринов, синьория тотчас возложила половину этой суммы — 65000 флоринов — на духовенство. А какое раздражение против духовных лиц господствовало в народе, об этом может свидетельствовать следующий случай. Монах, по имени Николай, и нотариус сеньора Пьеро де Кането были заподозрены в том, что они намеревалась впустить полчища Ауквуда в городок Прато. Их осудили во Флоренции к жестокой казни. По дороге к месту казни палачи должны были раскаленными щипцами выдергивать из тела их куски мяса, а затем закопать их в землю головою вниз, так чтобы ноги торчали из земли, и мечом отрубить им ноги. Приговор был приведен в исполнение над обоими, и народ был так озлоблен против духовенства, что принимал и нотариуса за духовное лицо. Это настроение выразилось и в том, что темница инквизиции была насильно раскрыта и разрушена, и самое учреждение упразднено. 

Раздражение против духовенства находило себе, кроме того, пищу в не прекращавшемся соперничестве политических партий. Как в XIII веке город был разделен надвое усобицей между гвельфами и гибеллинами, так теперь во Флоренции боролись на жизнь и на смерть две партии, во главе которых стояли фамилии Альбицци и Риччи. Господствовавшие в 70-х годах Альбицци опирались на знать и дружили с папою и Церковью; этого было достаточно для того, чтобы их соперники Риччи искали опоры в народе и разжигали его страсти против духовенства. Некоторые из новейших историков склонны даже самую войну флорентийцев против Григория XI объяснять внутреннею борьбою партий во Флоренции. Это может так казаться, если не принимать во внимание более общих и глубоких причин войны, причин, заставивших даже господствующую в то время партию уступить всеобщему порыву вражды против иерархии; но самое это обстоятельств показывает, как силен был этот порыв. Под влиянием всех этих причин Флоренция стала готовиться к войне и избрала для ведения ее особый комитет из восьми лиц с обширными полномочиями, в особенности относительно пользования церковными имуществами. Эта восьмиглавая диктатура, которую народ иронически прозвал «восемью святыми», заключила за ежегодную плату в 1200000 флоринов перемирие с папским кондотьером и стала рассылать по всем городам Тосканы и Церковной Области красные знамена с вытканным на них серебряными буквами словом: Liberta. Из папских городов первая примкнула к восстанию Перуджия. Город обагрился кровью священников; кардинал-легат был осажден в своем замке и был принужден капитулировать. Один за другим города Средней Италии стали водружать у себя флорентийское знамя; вскоре 80 городов присоединились к Флоренции, а на севере и юге Италии с нею вступили в союз Бернабо Миланский и Джиованна Неаполитанская. К величайшему огорчению Екатерины, даже ее родной город, находившийся в давнем соперничестве с Флоренцией, теперь примкнул к антипапской лиге. 

Не пренебрегая, конечно, светским оружием, папа в эту критическую минуту прибегнул к старому обычаю к мечу духовному: несмотря на красноречивый протест флорентийского посла в Авиньоне, павшего ниц перед Распятием и апеллировавшего от «несправедливого приговора наместника Божия» к самому Господу на страшном суде, Григорий XI, по настоянию большинства французских кардиналов, наложил на Флоренцию интердикт и предал всех участников «заговора» церковному проклятию. 

При таких-то обстоятельствах Екатерина приняла на себя трудное дело смягчения страстей и примирения флорентийской республики с папством. С этой целью Екатерина обращалась письменно к флорентийской синьории и к влиятельному флорентийцу Содерини, ей лично знакомому. В этих письмах следует главным образом отметить мысль, которая представляет собою основную идею и силу католицизма: восстание против Церкви и неповиновение наместнику Христову есть отречение от Христа и от крови Его, искупившей человечество. При глубоком убеждении Екатерины, что вне Церкви нет спасения и что непокорность духовенству и папе тождественна отпадению от Церкви, никакие справедливые жалобы, никакие обличения не могли поколебать ее преданности римскому престолу. «Я пламенно желаю, — пишет Екатерина флорентийской синьории, — видеть вас истинными сыновьями, а не мятежниками против отца вашего; не нарушителями завета мира, а исполнителями его, связанными узами горячей любви. Вы хорошо знаете, что Христос оставил на земле наместника своего, и оставил его для спасения душ наших, ибо ни в чем ином не можем мы найти спасения, как в мистическом теле святой Церкви, глава которой — Христос, мы же — ее члены. И кто будет непослушен Христу на земле <папе>, который занимает место Христа небесного, тот не будет иметь доступа к крови, пролитой Сыном Божиим. Итак, вы видите, дорогие дети мои, что тот, кто восстает против святой Церкви, как загноившийся член ее, и против отца нашего Христа на земле, тот впал в оковы смерти; ибо все, что мы оказываем ему, то оказываем небесному Христу, будь то почет или оскорбление... Мало поможет такому сила человеческая, если сила божественная не за него. Увы, напрасно утруждается тот, кто стережет город, если Господь его не хранит. Если же Господь в войне с вами за обиду, вами нанесенную отцу нашему и наместнику своему, то вы, потеряв Его покровительство, лишились вашего могущества. Правда, много таких, которые не думают этим оскорблять Господа, но еще полагают принести Ему угодную жертву, преследуя Церковь и пастырей ее и говоря в свое оправдание: "Они дурные люди и делают всякого рода зло". — А я вам говорю, что Господь желает и повелел так, что хотя бы пастыри Церкви и земной Христос были воплощенные дьяволы, то им нужно подчиняться не ради них, но из повиновения Господу и Его наместнику. Вы знаете, что сын никогда не бывает прав против отца, хотя бы дурного, и переносит обиды от него по его произволу; ибо так велико благодеяние жизни, которым он обязан отцу, что ничем он не может отплатить свой долг. Подумайте же: благодеяние благодати, которую мы получаем от Церкви, так велико, что никакой почет и никакое деяние с нашей стороны не могут быть достаточны для возмещения этого долга...» Но если сын обязан безусловно повиноваться и дурному отцу, то это, по мысли Екатерины, нисколько не избавляет отца от его обязанностей по отношению к сыну и ни в каком случае не может служить ему оправданием. Поэтому Екатерина, во время распри между итальянскими городами и папою, обращается в то же время в своих письмах к последнему и смиренно, но весьма твердо и ясно указывает ему путь, по которому он должен идти. Письма Екатерины к папе обладают значительно большим историческим значением, нежели ее письма к светским властям. В последних она выражала общепризнанный средневековой принцип повиновения Церкви и папству; в обращении же к папе она становится выше традиционного принципа — она развертывает пред папою идеал, постигнуть который были в состоянии только немногие из его предшественников, идеал, который мог бы вдохнуть новую силу и в современный ей католицизм, если бы его высшие представители были в состоянии отрешиться от житейских и личных интересов. В своих письмах к Григорию XI Екатерина дает папе два наставления: во-первых, чтобы он, подобно Христу, не прибегал к насилию против своих противников, а любовью и «добротою побеждал злобу их». Ведь мы ваши дети, отец мой, прибавляет она. Кроме любви она не знает для папы другого средства, чтобы вернуть его паству. Екатерина оправдывает восставших ввиду многих обид и несправедливостей, которые они терпели от плохих пастырей и правителей. От смрада, исходившего от этих воплощенных демонов, они впали в такой страх, что поступили подобно Пилату: как Пилат, чтобы не потерять власти, казнил Христа, так они, чтобы не погубить государство, воздвигли гонение на папу. «Так милосердия вашего, — продолжает Екатерина, — отец мой, испрашиваю у вас для них. Не взирайте на невежество и высокомерие ваших сынов, но приманкою любви вашей и доброты возвратите мир несчастным сынам вашим, вас оскорбившим». Именем Христа Екатерина заверяет папу, что если он так поступит, «без гнева и бури», они все со скорбью увидят свою неправду и склонят голову на его лоно. «Так вы возрадуетесь, и мы будем радоваться, ибо любовью вы вернете заблудших овец в убежище святой Церкви». Другое наставление папе заключалось в том, чтобы заботу о светской власти он приносил в жертву нуждам духовным и заботам о душах. Екатерина была далека от крайнего спиритуализма тех францисканцев, которые требовали от иерархии полного отречения от светской власти, чтобы исключительно жить своим духовным призванием. Со своим ясным практическим смыслом Екатерина хорошо понимала значение светских владений для пап XIV века, и в своем сочинении, «Диалоге», озаглавленном так потому, что оно изложено в форме беседы с Богом, Екатерина выразила свой взгляд посредством следующего откровения: «Величием, — сказал ей Господь, — которое Я дал моему Христу на земле, Я извлек его из рабства, т. е. из-под зависимости от светских государей». Но в письмах к папе она не касается этой стороны дела; здесь она считает долгом внушить римскому епископу равнодушие к светской власти и готовность жертвовать ею для духовного блага. Убеждая папу, что тот, кто жаждет спасать души из рук дьявола, оставляет за них даже жизнь свою, а не только имущество, и, предвидя возражения, она продолжает: «Пожалуй, однако, отец святой, вы можете сказать: "По совести своей я обязан сохранять и возвращать имущество святой Церкви!" — Увы, я охотно признаю, что это правда, но, мне кажется, то, что дороже, должно лучше охранять. А сокровище Церкви — это кровь Христа, ценою которой искуплены души, это сокровище дано не на приобретение светского владычества, а на спасение рода человеческого. Итак, положим, что вы обязаны завоевывать и охранять власть над городом, который Церковь утратила; но многократно больше вы обязаны снова завоевать столь многие души, составляющие сокровище Церкви; и слишком бы она обеднела, если бы утратила их <...> Рас­кройте, раскройте око души вашей, и вы узрите пред вами два бедствия; одно из них — это величие, власть и светское владычество, которое, как вам думается, вы должны завоевать; другое бедствие — это гибель благодати в душах и упразднение повиновения, которым мы обязаны вашему святейшеству. Итак, святой отец, находясь между двух столь великих зол, вы должны избрать меньшее; избравши меньшее, чтобы избавиться от больших, вы уйдете от обоих, и оба обратятся в блага — вы подчините снова себе сынов ваших и исполните долг ваш». 

Напоминая папе об его истинном призвании, Екатерина кратко и метко формулировала это призвание еще раз в одном из следующих писем: «Оставьте и заботы о светских интересах, чуждайтесь их, и устремитесь к духовным». 

Так пробуждала Екатерина своими письмами религиозную совесть владыки католического мира и предрасполагала его к кротости и примирение. Но ей скоро пришлось постоять за дорогое ей дело своим личным влиянием и красноречием. 

Папство так часто злоупотребляло своим духовным мечом, что он значительно притупился, и обложенные интердиктом города и народы, озлобленные церковной пеней, нередко с большим упорством выносили прекращение религиозных обрядов и таинств. Но в средние века Церковь была так тесно сплетена со всеми проявлениями народной жизни, что от интердикта не могли не страдать также и политические, и общественные интересы. Особенно чувствителен стал интердикт для флорентийцев вследствие их богатств и обширных торговых связей, так как римская курия — с большим макиавеллизмом — направила свой удар на самое больное место республики. Как бы сознавая немощь своего духовного оружия, папа вздумал совершенно разорить благосостояние своих противников, и ничто не дает такого понятия о материализации римской Церкви в конце средних веков, как текст папской буллы об интердикте над Флоренцией. В этой булле было сказано, что так как нельзя надеяться, чтобы заговорщики преклонились перед церковным наказанием, то они должны подпасть всей тягости светской кары, и потому всем и каждому воспрещается вести с ними торговлю и иметь какое-либо общение; вся недвижимая собственность флорентийцев, где бы она ни находилась, становится достоянием папской казны, вся движимость их предоставляется кредиторам, а сами флорентийцы могут быть ограблены и обращены в рабство всяким, кто их захватит. Нужно помнить, что Флоренция не только вела обширные торговые обороты во всех областях около Средиземного моря и к северу от него, но представляла денежный рынок для тогдашней Европы. Флорентийские капиталисты совершали денежные переводы из одной страны в другую и снабжали ссудами торговых людей и государей Европы. Таким образом, большая часть флорентийского богатства находилась в чужих руках и была предоставлена всем случайностям дурных людских страстей, — а теперь к тому же жадности и недобросовестности кредиторов, уполномоченных на грабеж папским указом. Последствия скоро обнаружились: отовсюду стали приходить во Флоренцию жалобы разоренных граждан, в самом городе начались банкротства, торговля пре­рвалась, а вследствие этого приостановилась работа, и бедствие, поразившее главным образом богатых, стало ощутительно для массы флорентийского народа. Приверженцы войны во Флоренции, захватившие правительственную власть посредством коллегии восьми , призадумались и стали приискивать средства к смягчению удара, постигшего республику. В своем затруднении они воспользовались советом обратиться к Екатерине, «святость которой была известна в Авиньоне», чтобы через нее повлиять на папу. С этой целью флорентийская синьория, отправив вперед в Авиньон Раймунда, духовника Екатерины, пригласила во Флоренцию и саму Екатерину, чтобы упросить ее принять на себя посольство к папе. К ней торжественно выехали навстречу флорентийские приоры и стали убеждать ее отправиться в Авиньон в качестве посредницы между республикой и папством. Екатерине было тогда 29 лет; тело ее было совершенно надломлено ее известным нам образом жизни, но душевные силы ее достигли высшего напряжения. «Полная любви к Богу и ближнему и радея о благе Церкви», она с радостью приняла щекотливое поручение и пустилась в далекий и трудный путь. В то время еще не существовало дороги между Италией и Францией вдоль гористого берега Средиземного моря (знаменитая теперь красотой своих видов дорога по берегу Ривьеры была проложена только в начале XIX века), и Екатерина должна была отправиться со своей духовной семьей, из 20-ти приблизительно лиц, из Генуи морем на плохом корабле, везде дожидаясь попутного ветра. Наконец, 18-го июня 1376 г. она прибыла в тогдашний центр католического мира, в Авиньон, где на высокой скале, у берега Роны, красовался папский дворец. 

Екатерина Сиенская в Авиньоне! Какой контраст в этих именах! Религиозная энтузиастка — среди двора, для которого религия давно обратилась в политическое средство; идеалистка — среди людей, руководившихся в жизни только самыми материальными побуждениями, проповедница целомудрия, самоотречения и мира — среди роскоши, разврата и алчных страстей! Тогдашний папа Григорий XI принял ее благосклонно. Это был молодой еще человек из французского знаменитого рода, хорошо воспитанный, достаточно ученый в каноническом праве и богословии, но слабый здоровьем и робкий характером. Одаренный тонкой натурой и благонамеренный, он был в состоянии оценить значение Екатерины и подпал под ее влияние. 

Но тем недоверчивее и враждебнее отнесся к Екатерине папский двор. Появление в курии с политической миссией незначительной и неученой девушки, посвятившей себя монастырскому заключению, было уже само по себе необычайным событием. Молва о чудесных исцелениях и других чудесах Екатерины уже распространилась по Италии и достигла Авиньона; ее сверхъестественный пост и ее экстатическое состояние возбуждали во многих суеверный страх, а ее религиозные видения и небесные беседы, принимаемые ее приверженцами за откровения, побуждали задуматься всех, чей образ жизни и темные цели были в противоречии с пламенной проповедью невесты Христовой. 

В особенности женщины досаждали Екатерине своим любопытством и своими интригами; с этой стороны быстрее всего обнаружились взаимные антипатии. Мы уже упомянули о том, как интересовалась Екатериной сестра папы и какому жестокому искусу подвергло ее недоброжелательство папской племянницы. Но авиньонские дамы не довольствовались на­блюдениями над экстазами Екатерины: они посещали ее и осыпали всевозможными расспросами. Какие по этому поводу происходили странные встречи и любопытные сцены, мы можем судить по следующему факту, случайно описанному Раймундом, находившимся при Екатерине в Авиньоне. 

Екатерина обладала, по свидетельству Раймунда, необыкновенным пониманием людей и способностью быстрой и верной оценки их. Сама она это приписывала особенной благодати, которой она удостоилась после того, как вымолила спасение души Пальмерины, осужденной за ее злобу на мучения ада, и увидела ее душу, очищенную от всякого греха. Рассказав об этом видении духовнику, Екатерина прибавила: «О, если бы вы когда-либо могли узреть, отец мой, красоту разумной души, вы, я не сомневаюсь, готовы были бы подвергнуть себя сто раз земной смерти — если бы это было возможно — для спасения хотя бы единой души; ибо нет ничего на этом земном свете, что могло бы выдержать сравнение с душевной красотой». 

Но, наслаждаясь в такой степени духовной гармонией чистой и благородной души, Екатерина, с другой стороны, была чрезвычайно чувствительна к соприкосновению с порочными и злобными натурами. Раймунд рассказывает, что не раз ему и другим лицам, сопутствовавшим Екатерине во время поездки в Авиньон, приходилось изумляться ее проницательности, когда они приезжали в места, где никогда прежде не бывали, и принимали посещения ей совершенно незнакомых людей. Между ними нередко бывали лица с очень почтенною внешностью и на вид порядочных нравов, с которыми Екатерина не хотела говорить и от которых отворачивала лицо. Когда же они настаивали на разговоре с нею, она довольно громко восклицала: «Нам следовало бы сначала исправлять пороки наши, а потом уже вести речь о Боге». В подобных случаях, по свидетельству ее приближенных, всегда оказывалось, что она была права в своем чутье. Как образчик этого чутья Раймунд и описывает, как однажды Екатерину в Авиньоне посетила важная и приличная по внешности дама, от которой во время разговора Екатерина так уклонялась, что та никак не могла взглянуть ей в лицо. После ее посещения Екатерина сказала духовнику, что если бы он чувствовал запах, который она ощущала во время разговора, то его бы стошнило. Затем Раймунд узнал, что эта дама была в близких отношениях с одним из важных авиньонских прелатов. 

Екатерина нисколько не скрывала вынесенных ею из жизни авиньонского двора впечатлений. На одной из первых своих аудиенций у папы, она жаловалась ему, что в папской курии, которая должна была бы быть раем небесных добродетелей, она «обрела зловоние адских пороков». Григорий XI, не говоривший по-итальянски, обратился к служившему переводчиком Раймунду с вопросом: давно ли они прибыли в Авиньон, и узнав, что всего несколько дней, спросил Екатерину: как это она могла в несколько дней изведать нравы папской курии? Тогда Екатерина, смиренно стоявшая с наклоненным телом, высоко выпрямилась и с величием, которое выразилось во всей ее внешней осанке, воскликнула; «К славе всевышнего Господа я дерзаю сказать, что я сильнее ощущала в моем родном городе смрад творящихся в римской курии преступлений, чем те, кто творил их или ежедневно творит». Доминиканец обомлел при этих смелых словах, а папа замолк. По этой сцене можно судить, как обострился антагонизм между Екатериной Сиенской и авиньонским двором; не одни только женщины стали строить ей ловушки; еще опаснее были для Екатерины козни книжников и высоких сановников римской курии. Другому спутнику Екатерины, Стефану Маккони, мы обязаны, как очевидцу, описанием следующего характерного факта. Три «важных прелата», замыслив недоброе против Екатерины, пришли к папе и стали говорить о ней: «Правда ли, отец святой, что эта Екатерина из Сиены такой святости, как говорят?» — «Мы полагаем, — ответил папа, — что она на самом деле святая девушка». На это они сказали: «Мы посетим ее, с соизволения вашего святейшества». — «Мы думаем, — кротко заметил папа, — что вы останетесь довольны назиданием ее беседы». В теплый летний день около вечерни явились прелаты к дому Екатерины. 

На стук их прибежал Стефан и, по их требованию, доложил о них Екатерине, которая сошла к ним вниз в сопровождены духовника Иоанна и других. Усевшись около нее, они стали приставать к ней с язвительными речами; между прочим они заявили: «Мы пришли по поручению господина нашего папы и хотим знать, послали ли тебя флорентийцы, как гласит молва; если это так, то разве у них нет достойного мужа, которого они могли бы послать в таком важном деле к такому великому государю? Если же не они тебя посылали, то нам очень удивительно, что ты, совсем простая бабёнка, берешься говорить о таком предмете с господином нашим папой». Но Екатерина оставалась невозмутимой, «как статуя», и отвечала им так смиренно и дельно, что они пришли в изумление. Затем они перенесли разговор на более опасную для нее почву и стали расспрашивать ее о странном образе ее жизни и об ее экстазах; напомнив слова апостола о том, что сатана может преобразиться в ангела света, они спросили, почему она уверена, что ее видения не есть обольщение дьявола? И так много они ее допрашивали, что их беседа продолжалась до самой ночи. Несколько раз магистр Иоанн, вмешиваясь в «диспут», пытался за нее отвечать, но, хотя он и был магистром богословия, собеседники Екатерины были так сильны в науке, что сбивали его немногими словами: «Вам бы следовало краснеть, говоря при нас такие вещи, — замечали они ему, — дайте же ей отвечать, она гораздо лучше ответит на наши вопросы, нежели вы». 

Из посетителей один в особенности был неотвязчив; это был архиепископ из миноритов, которые в возрастающей славе доминиканской подвижницы усматривали умаление чести своего Франциска. «С фарисейским взором» этот францисканец делал вид, что не всегда понимает речей Екатерины. Наконец оба его товарища ополчились на него самого: «Чего вам еще нужно от этой девушки? она яснее и лучше объяснила свое дело, чем кто-либо из докторов, которых мы знаем». Так между ними начался раздор. Наконец, они ушли и доложили папе, что никогда не встречали такой скромной и просветленной души. Папа же, узнав, как они ее пытали, был очень недоволен и потом оправдывался перед Екатериной в том, что все это произошло против его воли: «Если они в другой раз к тебе придут, — сказал он ей, — то вели захлопнуть перед ними дверь». 

А на следующий после этого посещения день, магистр Франциск из Сиены, бывший лейб-медиком папы, сказал своему земляку Стефану: «Знаешь ли ты прелатов, которые вчера к вам приходили? Так знай же, если ученость этих трех положить на одну чашу весов, а на другую ученость всей римской курии, то первая сильно перетянет; и я могу тебе сказать, если бы эти трое не убедились, что у этой Екатерины прочное основание, то ее путешествие сюда к нам в Авиньон оказалось бы наиболее худшим из всех ее путешествий!» 

Среди этой затруднительной обстановки пришлось Екатерине исполнять возложенное на нее поручение — установить мир между папой и восставшими городами. Тотчас после своего приезда она была принята Григорием XI на торжественном заседании папской консистории, и пред этим сонмом аристократических кардиналов и ученых богословов неученая, но верующая в святость своего дела девушка держала на родном языке убежденную речь, которую ее духовник тут же перевел по-латыни для вразумления папы и его французских кардиналов. Если бы какой-нибудь живописец был в состоянии передать в наглядных образах весь контраст между внешним олицетворением римской Церкви — в ее блеске, богатстве и властном величии на земле — и этой девушкой, с бледным лицом, изнуренным телом и болеющим сердцем, воплощавшей в себе идею, создавшую эту Церковь с ее разработанной иерархией следования Христу и Его завету любви, мы имели бы перед собою самую поражающую своим глубоким смыслом историческую картину. 

Папа Григорий XI, тронутый горячими и внушительными словами девушки, благосклонно ответил ей: «Для того чтобы ты убедилась, что я желаю мира, я вполне предоставлю его твоему усмотрению, поручая тебе только соблюдать честь Церкви». 

Однако дело примирения пошло не так быстро, как того могла ожидать Екатерина, и ей пришлось иметь еще много хлопот и неприятностей по этому поводу. Руководители флорентийской политики действовали неискренно; уверяя народ, что они ищут мира, они на самом деле его тормозили. Они наложили такую тяжелую подать на духовенство и, пользуясь обстоятельствами, в такой мере подчинили его светской власти, что биограф Екатерины приписывает им, «с их собственного признания», намерение довести Церковь до полной бедности и лишить ее всякой власти, для того чтобы она потом не могла привлечь их к ответственности. Напрасно писала им по этому поводу Екатерина, предостерегая их от греха и убеждая не раздражать папу, с которым они хотят примириться. Кроме, того, поручая Екатерине ее миссию, они обещали ей отправить вслед за ней послов, или, как тогда их называли, «ораторов», с предписанием ничего не предпринимать и не заключать в Авиньоне без ее указаний. Но послы эти так долго не являлись, что папа, при встрече с Екатериной, говорил ей: «Поверь мне, Екатерина, они обманули меня и обманут тебя», Так и случилось: когда наконец послы прибыли и Екатерина изложила им положение дела, они объявили, что не имеют полномочия руководиться ее указаниями. Жалуясь на это в письме к одному из флорентийцев, Екатерина заявляла, что тем не менее будет со своей стороны делать все возможное для установления мира.