VI.  

 

Вся эта роль состоит из подвигов любви и самоотвержения. Описывая эти подвиги, мы не станем держаться строго хронологического порядка. Они теснее связаны между собою своим внутренним смыслом, и, следуя этому логическому порядку их, мы лучше поймем, как расширялось и одухотворялось понятие любви у Екатерины. Ее любовь, конечно, прежде всего проявлялась в милосердии, и это милосердие выражалось в формах, вполне свойственных духовной сестре Франциска. Как у Франциска, первым предметом ее милосердия были нищие, и, подавая им милостыню, она не знала пределов, отдавала им все до последней рубашки, хотя бы и в зимнюю стужу. Как и Франциск, она не жалела в этом отношении ни своего, ни чужого добра и стала, по выражению ее биографа, не столько раздавать, сколько раскидывать отцовское добро. Разница между нею и Франциском была в том, что ее отец ей в этом не мешал и другим запрещал ей мешать. Ее житие полно относящихся сюда рассказов, которым придан особенный, важный для легенды смысл, посредством толкования, что под видом облагодетельствованного Екатериной нищего скрывался сам Христос. Для образчика приведем следующий случай. Однажды, когда Екатерина с одной из сестер своей общины возвращалась из церкви, ее остановил нищий и просил прикрыть его наготу. Она велела ему подождать, возвратилась в часовню «сестер» и там сняла с себя нижнюю шерстяную рубашку (тунику), которую надела по случаю стужи. Получив это подаяние, нищий стал еще просить, чтобы к шерстяному одеянию она дала ему и полотняное платье. Екатерина велела ему идти вслед за ней и, пришедши, отправилась туда, где хранилось белье отца и братьев и дала нищему все для него нужное. Но тот продолжал приставать, прося дать еще и рукава к полученной шерстяной рубашке. Екатерина стала искать по всему дому и наконец увидела на вешалке новое платье служанки — отпорола с него рукава и дала их нищему. Но тому все еще было мало — он стал просить Екатерину одеть и его товарища, который лежал неодетый в госпитале. Екатерина хотела исполнить и эту просьбу, но все, кроме отца, негодуя на ее расточительность, спрятали от нее все свое платье. Екатерина была в большом затруднении — отдать платье служанки она не считала себя в праве, так как та сама была небогата, а снять с себя последнюю рубашку она, конечно, также не решалась, и автор жития подробно описывает происходившую в ней внутреннюю борьбу, пока наконец «духовная любовь, опасавшаяся дать повод к соблазну», не победила физического сострадания. Екатерина была вознаграждена небесным одеянием, которое принес ей Христос и после которого она, несмотря ни на какую стужу, обходилась зимой, как и летом, одним только платьем, т. е., как и Франциск, она не считала себя вправе носить верхнее платье, пока были на свете люди, которые в нем нуждались. Биограф Екатерины, однако, подмечает в ней черту, которою она весьма отличается от Франциска. Самое милосердие ее носило более сознательный, разумный характер. Она обладала, говорит ее биограф, даром распознавания и потому оказывала щедрую помощь не всякому встречному, а тем, о которых она знала, что они нуждаются, хотя бы они и не просили. Это разумное, внимательное милосердие, которое идет навстречу нужде, хорошо характеризовано в следующем известии о Екатерине. Однажды, когда она лежала больная, с опухшим с головы до пяток телом, так что не могла ступить на ноги, ей передали, что по соседству живет вдова с голодающими детьми. Сердце Екатерины изныло от состра­дания, и ночью она взмолилась к своему Жениху, чтобы Он даровал ей на время столько здоровья, сколько было нужно для оказания помощи бедняжкам. Вставши до рассвета, она наполнила пшеницей найденный ею в доме мешок, взяла фиасконе, т. е. стеклянный сосуд с вином, какой и теперь еще употребляется в Италии, другой сосуде маслом и все, что могло служить для утоления голода, и снесла это в свою келью. Когда раздался звук колокола, ранее которого было воспрещено выходить на улицу, она отправилась в путь, забравши с собою свои припасы, кое-что навесив на спину, кое-что взяв в правую и в левую руку или прикрепив к поясу. Хотя ее ноша весила более ста фунтов, она ей показалась легка как соломинка. Однако, по мере приближения к жилищу вдовы, ее ноша становилась для нее непосильна, и она должна была почерпнуть новую силу в молитве. Добравшись наконец до дома вдовы, она нашла, к своему удовольствию, верхнюю половину двери незапертого, так что могла, пропустивши руку, отодвинуть задвижку нижней половины и сложить в сенях свою ношу. 

Но от шума грузной ноши вдова проснулась, и, заметив это, Екатерина, желая остаться незамеченного, хотела бежать. Силы ее, однако, совершенно оставили, и она не могла двинуться с места. Тогда она с грустной улыбкой обратилась опять к своему Жениху: «Зачем же, дорогой мой, ввел Ты меня в такой соблазн? Неужели Тебе угодно обнаружить простоту мою всем живущим здесь и всем тем, кто скоро здесь станет проходить?» К телу же своему она обратилась со словами: «Ты должно двигаться, хотя бы и до смерти утомилось». Так Екатерина дошла или, скорее, доползла до дома, прежде чем вполне рассвело, и упала на постель в прежней немощи своей. 

Но милосердие Екатерины проявлялось и в других, более трудных, подвигах любви. Она стала «сестрою милосердия» в настоящем общепринятом смысле этого слова. Она ухаживала за больными и преимущественно за теми, от которых все близкие отказывались — за прокаженными и заразными больными. Так, она проявила высокое самоотвержение во время чумы, свирепствовавшей в Италии в 1374 году. 

В житии Екатерины находится несколько рассказов, относящихся к уходу за больными, переданных нам с характерными подробностями. В них обыкновенно проявляется со стороны Екатерины двойное самопожертвование — борьба с физическим отвращением и духовные победы над недоброжелательством и клеветою. Для подавления естественной брезгливости, внушаемой гнойными и зловонными ранами, Екатерина прибегала, подобно Франциску, к таким героическим средствам, что самое упоминание о них может внушить отвращение в наше время; зато рассказы о том, как она своею кротостью и любовью побеждала раздражение и злобу больных, на расстоянии веков доставляют глубокое удовлетворение как образчики благороднейшей, женственной человечности. Это был аскетизм в новом и самом высоком смысле этого слова: упражнение — не в противоречащих природе лишениях и истязаниях тела, а упражнение тела и души в перенесении физического и нравственного зла для облегчения участи и для блага других. Так ходила Екатерина в госпитале за прокаженной Теккой, от которой она сама заразилась и которая в своем нетерпении бранила ее, когда она долго оставалась в церкви, глумясь над нею, что «она не могла там наглядеться на монахов». Так обезоружила она сестру своей общины, Пальмерину, которая перед смертью призналась в своей вине перед нею. 

Еще более натерпелась Екатерина от другой сестры общины мантеллат, по имени Андреи. Это была вдова преклонных лет, страдавшая раком в груди; болезнь ее, со всеми своими ужасными последствиями, уже так развилась, что, кроме Екатерины, никто не был в состоянии при ней оставаться. И для Екатерины уход за этой больной становился все труднее, но когда, при перевязывании раны, зловоние возбуждало в ней тошноту, Екатерина «Наказывала» себя тем, что прикасалась к ране своими устами. Однажды же, когда она едва совсем не изнемогла от чувства физического отвращения, она собрала в сосуд воду, которою омыла гноившуюся рану, и проглотила ее. Рядом с этой борьбой со своими нервами в Екатерине происходила еще другого рода борьба. Озлобленная своим ужасным положением старуха пустила в ход такую обидную для Екатерины сплетню, что начальница общины встревожилась и пришла к больной справиться, откуда она это знает, и призвала к ответу девушку, оскорбительными словами допрашивая ее о возведенном на нее обвинении. Кротко и просто, никого не обвиняя, Екатерина уверяла начальницу в своей невинности. Между тем сплетня пошла по городу, и о ней узнала мать Екатерины; она пришла в такое негодование, что потребовала от дочери, чтобы она перестала ходить за больной, грозя ей в противном случае не называть более дочерью. Успокоив мать, Екатерина твердо продолжала свое трудное дело, ища убежища и находя утешение в своих небесных видениях. Победа осталась наконец за нею. Войдя однажды в комнату больной, она представилась ей осененной ярким светом «в ангельском величии». Больная покаялась перед нею и перед начальницею и заявила, что никогда не знала и не испытывала, что такое сладость душевная, кротость духа и небесное утешение до той минуты, когда ей явилась озаренная небесным светом Екатерина. 

Но та, которая была так сострадательна к физическим страданиям, не могла оставаться равнодушной к нравственному злу: уход за больными был для Екатерины только ступенью к другой, более трудной заботе — попечению о душе ближнего. Из сестры милосердия Екатерина сделалась миссионером и с не меньшим рвением, чем от телесного недуга, старалась спасать людей от гибели духовной. Ее забота о душе ближних проявлялась сначала посредством заступничества за них в молитве. 

Однажды по улицам Сиены мимо дома, в котором «по воле Провидения» находилась Екатерина, провезли на колеснице двух привязанных к шесту преступников. За их неслыханные злодеяния они были приговорены судом к жестокой казни, и уже по дороге к месту казни палачи мучили их раскаленными щипцами. Но как раньше в темнице, так и на пути к смерти преступники не хотели ничего слышать о покаянии и причащении, а напротив, ожесточенные мучениями палачей громко кощунствовали. Увидев из окон своего дома колесницу, Алексия, подруга Екатерины, с ужасом подозвала ее, и как только Екатерина подошла к окну, то сразу опустилась на колени и застыла в молитве. Как она потом говорила духовнику, она увидела вокруг злодеев бесконечную толпу злых духов, и она не прекращала своей молитвы, пока не добилась прощения преступникам. На самом деле, когда колесница уже приблизилась к воротам города, преступникам явился Христос, покрытый ранами, приглашая их к покаянию и обещая прощение, — преступники, вместо кощунства, стали восхвалять Господа, и народ вокруг них стал дивиться происшедшей в них перемене и благочестию их смерти. 

От священника, сопровождавшего преступников, узнали обо всем этом Фома, первый духовник Екатерины, и Алексия, и тогда объяснилось чудесное обращение преступников. 

После нескольких подобных случаев слава Екатерины так распространилась, что к ней стали прямо обращаться за помощью, когда нужно было смягчить сердце закоренелого грешника. Андрей Наддини, один из сиенских граждан, богатый земными благами, но лишенный всякого благочестия, страстный игрок и всегдашний насмешник над святыней и святыми, стал отказываться на смертном одре от всякой помощи Церкви. Напрасны были все старания его приходского священника, напрасно его жена и родственники посылали за разными духовными и благочестивыми лицами обоего пола — Наддини продолжал упорствовать. Узнав об этом, духовник Екатерины в отчаянии бросился к ней. Было уже довольно поздно вечером, и Екатерина находилась в религиозном экстазе. Только в пятом часу утра она пришла в сознание, и ей смогли передать просьбу духовника. Она тотчас стала опять на молитву, и утром умирающий, побужденный видением Христа, потребовал к себе священника. 

Но скоро настало время, когда Екатерина не только издали и посредством молитвы стала утешать и наставлять умирающих. Она сама стала их отыскивать или ее стали приглашать к ним, и ее личное влияние было так обаятельно, ее увещания были так пламенны, что она всегда имела успех. Особенно характерен в этом отношении следующий случай, рассказанный самой Екатериной в письме к Раймунду. В отличие от других событий, окутанных благочестивым языком латинской легенды, это происшествие живо восстает пред нами, переданное Екатериной в непосредственно пережитом впечатлении — словами, полными страсти и любви, на патетическом и изящном языке Данта. 

В дни Екатерины, в Сиене, где тогда восторжествовала демократия, схватили «благородного юношу» из Перуджии, Николая Тульдо, по обвинению, что он «оскорбил одного из сиенских сенаторов и поносил политический строй этого города». При возбуждении страстей этого было достаточно, чтобы приговорить его к смертной казни. Возмущенный несправедливостью и жестокостью приговора, юноша не хотел готовиться к казни, не принимал духовника и «буйствовал, как лев в клетке». Екатерина посетила его в тюрьме, и вот сокращенный рассказ ее о его последних минутах: «Я навестила того, о ком вы знаете, и это доставило ему такую силу и утешение, что он исповедался и привел себя в очень хорошее настроение. И он заставил меня во имя любви Господней обещать ему, что когда настанет время исполнения правосудия, то я буду с ним. Я обещала ему это, и так и сделала. Утром я пошла к нему до того, как раздался колокол, и это его очень утешило. Я повела его к обедне, и он приобщился святому причастию, которому он более никогда уже не приобщался. Воля его была покорна и согласна воле Божией, и в нем осталось только опасение оказаться недостаточно твердым в этом деле. И он сказал: "Будь со мною и не покидай меня; тогда мне будет хорошо и я умру довольный". И он держал голову на груди моей. Чувствуя его страх, я говорила ему: "Ободрись, брат мой дорогой, ибо скоро мы пойдем на свадьбу. Ты окунешься в кровь Сына Божия, со сладким именем Иисуса на устах, которое, как я хочу, ты твердо будешь помнить, а я буду ждать тебя на месте правосудия". Подумайте же, отец и сын мой, тогда он утратил всякий страх, горе на лице его преобразилась в радость; он радовался, ликовал и восклицал: "Откуда мне такая милость, что сокровище души моей хочет ждать меня на святом месте правосудия?" — Видите, как озарилась душа его, что он называл святым место правосудия. И он сказал еще: "Я пойду туда в полной радости и бодро, и то время, пока я не приду к тому месту, мне покажется как тысяча лет, при мысли, что вы меня там будете ждать". — Так я и ждала его на месте правосудия». Положив голову свою на плаху, Екатерина поджидала юношу в непрерывной молитве о даровании ему мира, и сердце ее было так полно «данным ей обещанием», что она никого не видела, хотя там стояла толпа народа. «И потом он пришел, как кроткий агнец, и, увидев меня, улыбнулся и просил, чтобы я его перекрестила. Сделав это, я ему сказала: "Ступай же на свадьбу, дорогой брат мой, скоро ты будешь в жизни вечной". — Он опустился на колени с большою кротостью, а я обнажила его шею, наклонилась к нему и напомнила ему о крови Агнца. И уста его только произносили слова: "Иисус и Екатерина". Так он закрыл очи свои в Божием милосердии — последнее его слово было: "я готов", и я приняла голову его в руки мои». Описанный здесь случай открывает перед нами в жизни Екатерины новую черту, которая отныне будет все ярче выступать. Увлеченная своим желанием оказать духовную помощь нуждающемуся в ней, Екатерина оставляет свою келью и открыто, среди толпы народа, ее не замечая, исполняет свое призвание.