IV.  

 

Екатерина Сиенская была еще более способна, чем Франциск, к тем психическим явлениям, о которых мы упоминали, говоря о его жизни, и которые играют такую существенную роль в духовной жизни средних веков. Ее религиозные экстазы завершались видениями более отчетливыми и продолжительными и более точно описанными, чем в житиях Франциска. К тому же эти видения сопровождались чрезвычайно характерными физическими признаками, точно так же верно подмеченными и описанными в наших источниках. Во время этих видений психическая жизнь Екатерины как бы двоилась: ее я, нуждавшееся в любви, в утешении и поучении, простиралось ниц перед своим высоким идеалом, из уст которого она черпала и в уста которого она влагала то, что ее сильный дух и любвеобильное сердце извлекали и по-своему перерабатывали из чистого, вечно бьющего источника христианской веры и из внутреннего опыта собственной жизни. Передавая здесь вкратце то, что составляло блаженство и духовную силу Екатерины, что вызывало благоговейное и часто суеверное изумление современников и доставило ей столь высокий авторитет среди них, мы будем держаться ее собственных простодушных слов, которые она чистосердечно поведала своему будущему биографу на духу. 

С тех самых пор, как Екатерина заключила себя в келью, ей стал являться ее «Жених и Спаситель», иногда в сопровождении Богоматери, или апостолов Иоанна и Павла, или святых, Марии Магдалины и Доминика, большею же частью один, и «наставлять ее всему, что было полезно ее душе». «Считайте несомненным, отец мой, — говорила Екатерина Раймунду, — что всему, что нужно для спасения, научил меня не кто-либо из мужчин или женщин, а именно сам Господь и Учитель, сладчайший Жених души моей, Господь Иисус Христос или своим внушением, или говоря со мною в ясном явлении, как я теперь говорю с вами». Она удостоверяла при этом, что эти явления большею частью были не осязательны, иногда же ося­заемы внешними чувствами тела, так что она телесным слухом слышала обращенный к ней голос. Екатерина признавалась, что она сначала пугалась этих явлений и ее смущало подозрение, которое высказывалось другими, — не дьявольское ли это наваждение; но потом сам Христос научил ее отличать Его яв­ления от лживых, обманчивых видений, насылаемых лукавым. Последние порождают в душе высокомерие; первые же внушают смирение и заставляют более чтить Того, Кто есть Сам истина и дает истину. Вследствие этого Екатерина так освоилась с этими видениями, что они сделались главным источником и средством ее умственного и нравственного развития. Целые часы проводила таким образом Екатерина с Христом, излагая Ему свои недоумения и внимая Его поучениям. 

Все чаще и чаще стали повторяться эти явления, гак что, как выражается Раймунд, «едва можно найти на земле двух людей, которые вели бы между собою такую непрерывную беседу, как эта святая дева со своим Женихом и нашим общим Спасителем». Ибо молилась ли она, или размышляла, читала, бодрствовала или дремала — тем или иным способом она по­лучала утешение в Его видении; иногда даже, «когда она с другими говорила, к ней приближалось святое видение, и она в душе вела с ним беседу, а языком с людьми». Но, как присовокупляет биограф, это продолжалось недолго, ибо душу ее так сильно влекло к Жениху ее, что по прошествии некоторого времени ее тело становилось бесчувственным и она впадала в экстаз. Сообразно с тем, что все чаще и чаще повторялись видения, учащались и каталептические припадки Екатерины; сначала она подвергалась им только во время уединенной молитвы, потом открыто и при всех, особенно во время богослужения. Люди близкие к Екатерине хорошо были знакомы с этим явлением и оставили нам подробное описание его. Глаза ее при этом были закрыты, уши глухи к какому-либо, хотя бы самому сильному звуку, тело неспособно к движению и чувствительности, руки и прочие члены тела так коченели, что скорее можно было сломать их, чем дать другое положение. Все тело, застывшее в молитве, устремлялось к небу, так что приближенные к Екатерине не раз утверждали, и им несомненно это так казалось, что молящаяся во время своих видений приподнималась над землею. 

Эти явления так изумляли и пугали людей, окружавших Екатерину, что их неразумное участие или грубое любопытство причиняло ей много горя в ее беспомощном состоянии. Однажды ее мать, еще не привыкшая к экстазам дочери, увидев ее в этом состоянии с наклоненной на сторону головой, стала так сильно выпрямлять ей шею, что едва не сломала нежных хрящей ее шеи, и Екатерина долго после этого ощущала в ней нестерпимую боль. Жертвою совершенно другого побуждения сделалась Екатерина в Авиньоне, как мы знаем из рассказа сопровождавшего ее Стефана Маккони. Здесь, среди светского, суетного и маловерующего папского двора, святость жизни сиенской девушки и в особенности ее экстазы вызывали самые разнообразные чувства и недоумения. Сестра самого папы просила духовника Екатерины известить ее, когда она будет причащаться, чтобы при этом присутствовать, так как после причастия Екатерина всегда впадала в экстаз. Когда в следующее воскресенье Екатерина вошла в отведенную ей папою часовню и с ней начался экстаз, Раймунд послал за графиней, сестрою молодого Стефана. Та поспешила явиться со своей свитой, среди которой находилась и жена ее племянника, графиня Мария де Тюрен, молодая, тщеславная женщина. Желая испытать и, вероятно, обличить Екатерину, она под видом благочестия склонила лицо свое к ногам распростертой в экстазе девушки и несколько раз пронзила их острой иглой; «Екатерина же пребывала все время без движения, как она бы оставалась даже, если бы ей и отрезали ноги». Когда все ушли и Екатерина возвратилась к сознанию, она почувствовала такую сильную боль в ногах, что едва могла ступать. Отыскивая причины боли, ее спутницы увидели уколы и запекшуюся на них кровь. 

Совершенно нечувствительная к внешним впечатлениям и вполне отрешенная от мира, Екатерина могла во время этих каталептических припадков сосредоточить всю свою жизненную энергию на возникавших в ней видениях и жила, можно сказать, в них удвоенною жизнью. Совершенно верно выразился о них автор жития Екатерины, что это было основанием, корнем, источником всех святых дел ее и показателем всей ее удивительной жизни. Ввиду этого и мы должны остановиться на этих явлениях, столь чуждых интересу многих современных читателей. Мы не считаем возможным следовать примеру тех историков, которые, как, например, Жебар, изображают историческую роль Екатерины Сиенской, пренебрежительно устраняя или стушевывая то, что они называют мистическим элементом в ее жизни. Этот мистический элемент и составляет крупнейший факт не только в ее личной жизни, но и в жизни той эпохи, которой она принадлежит. В ее собственной жизни этот мистический элемент составляет самую основу ее исторической роли, разгадку той антиномии между созерцанием в келье и деятельной ролью в мире, которая составляет коренную черту средневекового монашества. Что же касается до общеисторического интереса этого мистицизма, то нужно вспомнить, что экстазы Екатерины одновременны игривым новеллам Боккаччо и Сакетти, что они совпадают с зарею Возрождения, с первыми клубами того фимиама, курившегося пред античными языческими музами и грациями, который застилает в следующем веке духовную атмосферу Италии. Без должного внимания к этому контрасту трудно объяснить новый, высокий подъем католицизма в Италии после поражения, нанесенного ему реформацией. 

Но, не задаваясь здесь полным изображением религиозной и психической жизни Екатерины Сиенской, мы коснемся только самых характерных для самой Екатерины и для ее исторической роли явлений. 

Мы начнем с того события в психической жизни Екатерины, которое имеет символическое значение не только для нее, но и для необозримого числа средневековых девственниц, посвящавших свою жизнь Христу. То, что было обычной метафорой в иноческой жизни, общепринятым представлением, к которому Екатерина с детства привыкла, это она пережила в мистическом трепете своей души как реальный факт. Подобно александрийской мученице, имя которой она носила, Екатерина обручилась с Христом. Она часто молилась Господу, чтобы ее вера была увеличена, и ей был дан ответ: «Я обручусь с тобой в вере». Это обещание осуществилось в событии, отчетливо описанном Екатериной. Однажды, когда во время шумного итальянского карнавала, перед началом поста, Екатерина, одинокая в доме, молилась в своей комнатке об укреплении ее в вере, Христос вознаградил ее за то, что она презрела ради него «суету мирскую», торжественным празднеством для ее души. Видение было полное, охватившее зрение и слух: при звуках псалтыри царя Давида, Богоматерь взяла ее правую руку и, протянув ее к Сыну, просила Его, чтобы Он удостоил ее обручиться с Ним в вере. И Христос протянул ей золотое кольцо с прекрасным алмазом и четырьмя жемчужинами и надел ей его на руку. «Видение исчезло, но кольцо навсегда осталось на руке». Часто, хотя всегда скромно, признавалась Екатерина своему духовнику, что она постоянно видит кольцо на своей руке и что никогда не случалось, чтобы оно было для нее незримо. 

Мы передали событие сокращенно, в простодушном рассказе, перешедшем из уст Екатерины в ее житие. Его смысл понятен, и его нельзя было бы обойти, хотя бы в самом кратком очерке жизни Екатерины Сиенской. Можно сказать, что без этого факта руководящая идея жизни этой типической невесты Христовой осталась бы недосказанною — та идея, кото­рая имела наибольшее влияние на судьбу европейской женщины в средние века. Подобный символический характер имели и другие события сокровенной, мистической жизни Екатерины; ее ререлигиозно-нравственные устремления постоянно принимали образы конкретных, переживаемых ею фактов. Однажды на расспросы духовника, заметившего у нее во время причащения необыкновенное волнение на лице, за которым последовал чрезвычайно сильный и продолжительный экстаз, Екатерина рассказала ему, что она перед этим молилась с особенным усердием о том, чтобы Господь отнял у нее всякую собственную волю и даровал ей Свою волю, — и Он милосердно услышал ее просьбу. 

То, что здесь выражено в отвлеченном представлении, совершилось в другой раз в виде конкретно пережитого психического процесса. Повторяя в своей молитве слова псалмопевца «сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня» (50, 12), Екатерина просила Господа взять у нее сердце и волю. В видении ей после этого явился Христос и, вынувши из груди ее сердце, унес с собою. Испытанное Екатериной ощущение было так живо, что она после этого и фи­зически не ощущала у себя сердца и сказала об этом своему первому духовнику. Тот поднял ее на смех и уверял, что человек не может жить без сердца. Несколько времени спустя Екатерина, оставшись одна в часовне мантеллат при Церкви до­миниканцев и собираясь идти домой, увидела вокруг себя яркий свет. Среди этого света предстал пред ней Христос, держа в руке своей лучезарное сердце, которое Он и дал ей взамен ее прежнего сердца. На груди ее навсегда остался след от полу­ченной при этом и зажившей потом над сердцем раны, как неоднократно уверяли духовника сестры общины Екатерины. 

Блаженство, доставляемое Екатерине такими видениями, сопровождалось, однако, для нее жестокими страданиями. Однажды она долго погружалась мыслью в страсти Христовы и, по ее молитве, ей было дано пережить часть этих страданий — только часть, так как ни одному смертному не было бы по силам испытать на себе все, что перестрадал Искупитель грехов человеческих. Вместе с тем ее сердце воспылало такою любовью к Спасителю, что оно не выдержало напряжения, и, как слабый сосуд, «надтреснуло сверху до низу». Это ощущение сопровождалось таким глубоким обмороком Екатерины, что ее считали умершей. Уже пришли, по обычаю, соседки, чтобы утешать мать и сестер, и послали за женщинами, которые одевают покойников. Так прошло четыре часа между тем, что Екатерина потом называла своей смертью и возвращением к жизни. За все это время душа ее бодрствовала и, как она говорила духовнику, узревала такие тайны божества, о которых не приходится говорить никакому смертному. Возвращение к жизни было поэтому для Екатерины глубоким горем, и она безутешно проплакала три дня и три ночи о том, что должна была вернуться к земному существованию. Так идеализировала Екатерина свои страдания и так она вызывала в своем теле новые страдания, всем своим духовным существом погружаясь в мысль о страданиях Спасителя. Это ничем непрерываемое усилие переживать страсти Христа выразилось наконец в жизни Екатерины пластическим образом, в символическом событии ее сознания, которое становится вполне понятным в своей связи с аналогическими фактами в стигматизации Екатерины. Уже в 1370 г. Екатерина Сиенская в первый раз испытала на себе подобное ощущение. Когда она однажды молилась о спасении своих приближенных и просила знамения, что ее молитва услышана, ей было внушено, чтобы она протянула руку. Когда она это исполнила, то увидала острие гвоздя, при­ставленное к ее правой ладони, и почувствовала такую сильную боль, как будто гвоздь был пробит молотком сквозь руку. Хотя «рана на руке другим была невидима», Екатерина, по ее словам, «всегда ее ощущала и испытывала в ней боль». 

Главное же относящееся сюда событие случилось пять лет спустя, и свидетелем его, в известном смысле, был сам Раймунд. Случилось оно во время пребывания Екатерины со своей общиной в Пизе. В одно из воскресений Раймунд отслужил по ее просьбе обедню и причастил ее. Как обыкновенно, ее тело впало после этого в бесчувственное состояние. Ожидая ее возвращения к телесной жизни, ее приближенные увидели, что она вдруг поднялась на колени и протянула руки. В таком положении она довольно долго пребывала с раскрасневшимся лицом, закрытыми глазами и окоченелыми членами; затем, как будто пораженная смертельною раной, внезапно упала и только по прошествии некоторого времени пришла в себя. 

Подозвав к себе духовника, Екатерина шепнула ему, что была удостоена принять на теле своем раны Господа Иисуса Христа и на расспросы Раймунда поведала следующее: узрев Господа, сходящего к ней с креста в ярком свете, она, желая невольным порывом души идти на встречу своему Творцу, была принуждена подняться всем телом; в это мгновение она увидела нисходившие к ней из ран Спасителя пять кровяных лучей; и едва она успела произнести мольбу, чтобы эти ниспо­сылаемые ей раны не обнаружились на ее теле, как кровяной цвет лучей превратился в ярко-блестящий, и они прикосну­лись к пяти местам ее тела. На вопрос духовника, чувствует ли она в этих местах боль, она, глубоко вздохнувши, сказала, что чувствует «такую сильную боль, в особенности около сердца, что если Господь не совершит нового чуда, то ей кажется невозможным дольше жить с такою болью». По возвращении в дом, где она жила, Екатерина тотчас впала в сильный обморок. Приближенные ее, привыкшие к ее экстазам, никогда не видели ее в обмороке и потому сильно за нее опасались. Действительно, она целую неделю очень страдала и была близка к смерти и только в следующее воскресенье, причастившись и подвергнувшись обыкновенному припадку экстатического состояния, снова окрепла. 

Вопрос о стигматизации Екатерины Сиенской вызвал впоследствии горячие споры и возбудил самые злобные страсти, в которых приняли участие даже папы. В век Екатерины легенда о стигматизации Франциска крепко укоренилась, и потому для людей того времени не было ничего неправдоподобного в повторении этого события. Но именно легенда о Франциске оказалась в этом случае камнем преткновения для поклонников Екатерины Сиенской. Францисканцы ревниво дорожили славой основателя своего ордена и смотрели на его стигматизацию как на какую-то монополию, а потому не хотели признать чуда, приписываемого Екатерине, так что в этом вопросе монахи оказались самыми беспощадными критиками и упрямыми скептиками. Наперекор им, однако, легенда стигматизации Екатерины все более и более разрасталась среди доминиканцев, и, благодаря их стараниям, скромной девственнице стали приписывать не только невидимые раны, или ощущения ран на своем теле, что она утверждала, но уже и настоящие, осязательные для других раны.