XIV.  

 

Таким образом, Екатерине было суждено постоять за святое для нее дело не одними письмами, и она получила во второй раз возможность повлиять своим личным присутствием и авторитетом на папу и на ход дела при римской курии. 

Обрадовавшись ее приезду, папа пригласил Екатерину в консисторию и просил ее сказать слово утешения и увещания присутствовавшим кардиналам. О впечатлении, которое произвела речь Екатерины, мы можем судить по словам, с ко­торыми папа после тоге обратился к собранию: «Смотрите, братия, как недостойны становимся мы в нашей робости перед Господом: эта женщина нам служит укором. Ей было бы к лицу робеть там, где мы уверены, а вышло наоборот: в нашем смущении она не знает страха и ободряет нас». Папа пожелал тотчас воспользоваться личным авторитетом Екатерины Сиенской, чтобы через нее привлечь на свою сторону своего самого близкого и опасного противника, королеву Джиованну Неаполитанскую. С этою целью он возымел мысль отправить Екатерину к королеве в Неаполь, вместе с другою Екатериной — шведской принцессой, дочерью св. Бригитты. Екатерина Сиенская тотчас согласилась; предполагаемая же спутница ее наотрез отказалась. Поездка в Неаполь, впрочем, не состоялась вследствие благоразумия Раймунда, указавшего папе на опасность, которой он подвергает добрую славу девушки, предоставляя ее среди распущенного двора на произвол развратной и на все способной королевы. Узнав о том, что папа согласился с доминиканским приором, сказав ему: «Ты прав, — лучше, если они не поедут туда», — Екатерина, хотя она в это время лежала больная, осталась очень недовольна своим бывшим духовником. Она уповала на своего «Жениха», Который в силах охранить ее честь среди толпы нечестивых, и в то же время ее манила мысль о возможности найти в Неаполе мученический конец. «Если бы, — говорила она, — Агнесса и Маргарита и другие святые девы были такого образа мыслей, они никогда бы не сподобились мученического венца». 

После этого Урбан вздумал дать самому Раймунду трудное и опасное поручение отправиться во Францию, чтобы отвлечь короля от союза с авиньонским папой. Доминиканец советовался об этом с Екатериной, и духовная дочь Раймунда горячо поддерживала намерение папы, хотя ей было тяжело расставаться с ним и она предчувствовала, что более с ним не увидится. «Иди спокойно, — сказала она ему на прощание, — под покровительством святого креста, но мать свою ты в этой жизни не увидишь». 

«Изобилие» пиратов принудило Раймунда отправиться сухим путем в Пизу и Геную. Там наступила другая опасность: чем ближе Раймунд приближался к Франции, тем более возрастало число «схизматиков», не желавших пропустить в Па­риж посла римского папы. Когда же Раймунд доехал до Венгимильи, где ныне пограничная итальянская таможня, его предупредил другой доминиканский монах, что за городом ему грозит засада и смерть. Раймунд вернулся в Геную и там остался по приказанию Урбана, чтобы проповедовать «крестовый поход» против антипапы. 

Екатерина была чрезвычайно огорчена «малодушием» уважаемого ею и дорогого ей прелата. Она в своем письме укоряет и стыдит его за то, что он оказался «грудным ребенком», а не мужчиной. С нежной лаской она журит своего «отца» за то, что он упустил случай заслужить мученический венец. «<гадкий отец ты мой>! — пишет она ему, — как блаженна была бы душа ваша, а также и моя, если бы вы кровью вашей заложили новый камень в здании святой Церкви. Мы имеем действительный повод горевать, видя, что наша скудная добродетель не заслужила столь великого блага». 

Так Екатерина служила духовнику своему — монаху и папскому прелату — образцом истинного самоотвержения в интересах божеского царства. Вскоре ей пришлось играть в этом отношении еще более видную роль. Понимая, какое значение могут придать его авторитету религиозные подвижники, приобретшие громкую популярность в тогдашней Италии, папа решился собрать их в Рим и издал по этому делу буллу в декабре 1378 г. Можно думать, что Екатерина была не чужда этому плану; по крайней мере, как мы видим то из ее переписки, картузианский приор Серафин получил через нее бумагу, в которой ему было предписано пригласить в Рим поименованных в ней лиц. Во всяком случае, Екатерина Сиенская сделалась душою этого сонма духовных, а с многими из них она уже прежде была в переписке. Ее письма к этим лицам заслуживают особенного внимания, так как в них характерно проявляется черта, проходящая через всю историю «божеского царства» — антагонизм между монашеским призванием, созерцательным отречением от мира и деятельным участием в борьбе мира за интересы Церкви. 

Екатерина взялась с обычной горячностью за возложенное на нее поручение. Объяснив в характерном поучении в письме к бенедиктинцу Джиованни ди Валомороза, что любовь есть источник иматерь всякой добродетели, она продолжает: «О, как любезна она, это сладчайшая матерь! Не время теперь дремать, а надо искать ее с неотложной заботой; искать тому, кто ее утратил по своей вине. Утратил — говорю я потому, что он может найти ее, пока еще есть время. А кто обладает ею, но еще не вполне, пусть тщится иметь ее в совершенстве. Итак, нам более не нужно дремать, ибо мы приглашены и призваны воспрянуть от сна. Станем ли мы дремать в то время, когда враги наши бодрствуют? Нет, нужда нас зовет и долг нас понуждает, и потому, побуждаемые любовью, мы должны пробудиться. Случалась ли когда-либо такая нужда, какую мы ныне видим в святой Церкви? Мы видим, что сыны ее, вскормленные ее грудью, поднялись против нее и против отца своего, земного Христа, папы Урбана VI, истинного первосвященника, избравши антипапою воплощенного дьявола, как и те, кто ему следуют. Сильно должен понуждать нас долг прийти на помощь отцу нашему в этой нужде, ибо он кротко и смиренно требует помощи служителей Божиих, желая иметь их вокруг себя. Мы же должны на это откликнуться, испытанные в пылу любви, и не должны отступать, а идти вперед с искреннею справедливостью, которая никогда не будет осквернена какою-либо людскою угодливостью; с мужественным сердцем должны мы вступить на это поле сражения, с истинным и сердечным смирением. Итак, откликнитесь на зов великого первосвященника Урбана VI, вас призывающего с великим смирением. И потому я прошу, во имя любви к Иисусу Христу на кресте, чтобы вы немедленно исполнили волю Божию и волю его. Да выступят наружу служители Божии, — заключает Екатерина свое письмо, — да придут они дать свидетельство и пострадать за истину, ибо настало время для них. Приходите сюда, не откладывая этого, с твердым намерением постоять за славу Божию и пользу святой Церкви, и за это положить жизнь, если то будет нужно». 

Собирая в Рим благочестивых и уважаемых народом подвижников, Урбан имел в виду укрепить свою власть; Екатерина также этого желала, но она, кроме того, видела в этом средство для достижения самой заветной своей цели. Укрепление папской власти в ее глазах было условием для исправления Церкви. Она надеялась, что с прибытием к римскому двору людей, посвятивших себя исключительно делу Божию, там возьмет верх партия реформы, и из центра новая жизнь вольется в Церковь. Эту мысль она ясно высказывает в письме к картузианскому приору, посылая ему папскую буллу: «Наступила теперь наша пора, когда будет видно, кто любит истину, а кто нет. Теперь нужно не дремать, а воспрянуть от сна. Наш дорогой святейший отец, папа Урбан, истинный первосвященник, имеет в виду прибегнуть к этому средству, которое ему необходимо для исправлена святой Церкви, т. е. он желает иметь около себя служителей Божиих, чтобы руководиться их советом для себя и для святой Церкви... Поэтому бросьте всякое другое дело, какое бы оно ни было, и понуждайте других, имена которых вам будут сообщены, чтобы они поскорее прибыли сюда. Не медлите, не медлите, ради любви Божией»... 

В глазах Екатерины этот всемогущий принцип всяких помыслов и действий — самоотверженная любовь, должен был превозмочь все препятствия и затруднения, которые могли встретиться. 

Но иначе представлялось это дело тем, к кому она взывала. Многие из подвижников, которых она звала в Рим, прослыли святыми людьми именно потому, что удалились совершенно от шума и суеты людской; ценою долгой борьбы с искушениями света и с самими собой, они наконец приобрели то, чего они так долго и упорно искали — «внутренний мир»; должны ли они были пожертвовать этим высоким блаженством, чтобы ехать в Рим и снова ринуться в борьбу с людьми и их страстями? Если даже монахи старых орденов — бенедиктинцы и цистерцианцы — неохотно оставляли свои монастыри для политической деятельности, хотя бы на пользу Церкви, то это было еще труднее для отшельников — отшельников августинского ордена, которые в одиноких кельях, разбросанных по пустынным горным ущельям, искали глубокого мира в полном уединении и тиши природы. Екатерина предвидит это возражение и старается предупредить их: «Вы не должны, — пишет она сполетским отшельникам, — отказываться по какому бы то ни было поводу, ни ввиду трудов, которых бы вы от этого дела для себя ожидали, ни из-за преследований, поношений и насмешек, которым вы могли бы подвергаться, ни из-за голода, жажды и тысячекратной смерти, если бы таковая была возможна, ни из желанияпокоя, ни ради вашей утехи, рассуждая: "Я желаю мира в душе моей — и здесь я в молитве могу взывать пред лицом Господа", ни даже из любви к Христу на кресте. Ибо теперь не время думать о себе и углубляться в себя для спасения своего; не время избегать тревог ради своего утешения; но наступила пора губить себя, ибо бесконечная милость Божия приспела в великой нужде святой Церкви, и дала ей пастыря справедливого и доброго, который желает иметь вокруг себя псов, без умолку лающих; желает этого, чтобы не задремать, не надеясь на свое бодрствование и для того, чтобы они его постоянно будили». Екатерина успокаивает отшельников, опасающихся за спокойствие души своей: «Вам нечего бояться здесь развлечений и великих потех, ведь вы являетесь сюда для трудов и борьбы, а не для утехи — разве для той, которую можно найти на кресте». Двум другим — английскому отшельнику Гулиельму и Антонию из Ниццы — она пишет по тому же поводу: «Церковь находится ныне в такой нужде, что нужно покинуть лес и отказаться от самого себя, чтобы ей помочь. Когда видишь, что ей можно оказать пользу, нельзя стоять в стороне и говорить: "Я не сохраню там своего покоя"... Теперь окажется, действительно ли вы прониклись желанием церковной реформы, ибо, если это так, тогда вы выйдете из своего леса и выступите на поле сражения» 

Екатерина предвидит возражение, что уже столько раз напрасно заходила речь о церковной реформе и потому беспо­лезно жертвовать своим покоем и отправляться в Рим. Поэтому она пишет: «Приходите, приходите и не ждите, ибо время нас не ждет. Я уверена, что бесконечная милость Божия даст вам познать истину. Я знаю, что многие из служителей Божиих приступят к вам и станут возражать против святого и доброго дела и скажут вам, думая, что говорят правду: вы отправитесь, и не будет от этого пользы. Я же смело утверждаю, чтобудет толк, и если ныне не осуществится наше главное желание — но крайней мере для него откроется дорога. И если бы ничего из этого не вышло, то мы бы все-таки доказали перед лицом Божиим и перед Его творениями наше посильное старание, и наша совесть была бы облегчена». 

Опасения Екатерины не были напрасны: действительно, из святых людей, которых она звала в Рим для укрепления папства и исправления Церкви, далеко не все разделяли ее взгляд на дело. Поставленные перед дилеммою — спасаться и спасать Церковь, — они предпочли первое. Исконный дуализм божеского царства, как идеального состояния, осуществляемого монашеством, и божеского царства, как земного учреждения, осуществляемого папской теократией, обнаружился перед ними в резком противоречии. Требуя от них величайшей жертвы — отступления от аскетического идеала, которому они служили с таким самопожертвованием и к которому они приблизились ценою таких усилий и подвигов, — покинуть уединенную келью, возвратиться в мир, снова вызвать в себе едва утихшие страсти, едва забытые воспоминания и сожаления, развередить едва затянувшуюся старую рану, рискуя утратить то нравственное успокоение, ту душевную благодать, которой они достигли ценою стольких горячих слез и молитв, — такая жертва была для них непосильна. Поставленные перед дилеммой — спастись и спасать Церковь, они предпочли первое: они отказались идти в Рим. 

Екатерина такой дилеммы не знала: и ей когда-то тяжело было думать о мире и погружаться в его заботы, и она молила своего «Жениха» оставить ее в келье и не заставлять идти среди людей, чтобы их наставлять и бороться с ними. Но любовь к небесному «Жениху» помогла ей победить себя, победить в себе аскетический идеал. Теперь для нее не было противоречия между монашеским призванием и деятельностью в мире во имя любви к Христу на кресте. Монашеские добродетели стали для нее лишь средством и ступенью к совершенствованию,упражнениями в самоотречении; «высшее же совершенство, самое полное торжество в самоотречении» заключалось для нее в том, чтобы принести в жертву личный идеал аскетизма и взять на себя крест в мире. Так в личной жизни любвеобильной девственницы совершалось примирение двух великих принципов, антагонизм которых проходит через все средневековое миросозерцание. То, что причиняло глубокие нравственные страдания, душевную борьбу, сожаления и укоры совести лучшим подвижникам аскетизма, как, например, у Бернарда Клервоского, в душе Екатерины Сиенской достигло полной гармонии. Письмо к отшельнику, отказавшемуся ехать в римскую курию, в котором она высказывает свой взгляд на средневековое аскетическое монашество, представляет поэтому один из самых ярких моментов в истории средневекового мировоззрения: «Мне думается, судя по письму, присланному братом Гулиельмом, — пишет Екатерина из Рима августинскому отшельнику Антонию, — что ни он, ни вы не приедете сюда; на это письмо я не намерена отвечать, но весьма скорблю о его простоте, ибо от нее мало толку для славы Божией и назидания ближнего. Если бы Гулиельм не хотел идти сюда из смирения, из страха утратить свой покой душевный, он должен был бы проявить добродетель смирения, испрашивая на то смиренно и кротко разрешения у викария Христова, умоляя его святейшество дозволить ему оставаться в лесу своем, покоя ради, предоставляя все это, однако, на благоусмотрение папы, как того требует истинное монашеское повиновение. Это было бы более угодно Богу и полезнее для него самого; но мне кажется, что он поступил как раз наоборот, утверждая, что тот, кто обязал себя повиновением Богу, не обязан повиноваться людям. По отношению к другим людям я бы не приняла это к сердцу, но что он это относит и к викарию Христову, это меня весьма огорчает, ибо я вижу, как он далек от истины: повиновение Богу никогда не отвлекает нас от истины; наоборот, чем оно совершеннее, тем совершеннее и истина. Папе мы всегда должны подчиняться и повиноваться до смертного часа». В этих словах Екатерина выражает основной принцип теократии, в силу которого и монашество безусловно подчинено главе Церкви. На этом основании она требует формального повиновения от отшельников, ушедших из мира. Но в другом месте письма она указывает им на тот животворный принцип любвеобильного самозабвения, который должен привести их к истинному самоотречению и побудить их охотно принести в жертву свойпокой для блага ближнего и Церкви: «Настало ныне время, когда раскроется, кто есть истинный служитель Бога; когда выяснится, ищут ли они себя ради себя и ищут ли Бога ради собственного утешения, которое в Нем находят, радеют ли о ближнем ради себя, насколько в нем усматривают для себя утешение; когда ныяснится, думаем ли мы, что Господь находится в одном месте, а не в другом. На это дело я смотрю не так, но полагаю, что истинному служителю Божию всякое место в место и во всякое время ему время. Поэтому, когда для него настает пора покинуть собственный покой и взять на себя тревоги, славы ради Божией, он это делает; и когда для него наступает время бежать из леса по необходимости, славы ради Божией, он и это делает и идет в места людные, как поступал славной памяти св. Антоний, который хотя в величайшей степени любил уединение, тем не менее, часто покидал его, чтобы ободрять христиан. И то же самое я могла бы сказать о многих других святых. Таков был всегда обычай истинных служителей Божиих — выходить на свет в дни нужды и бедствий». 

Екатерина пишет с обычною скромностью, серьезностью и искренней горячностью; но она может писать и в другом тоне, когда этого требуют обстоятельства. Противники ее, чтобы оправдать себя и парализовать ее авторитет, стали так же ссылаться на откровение свыше и распространять мнение, что данный ею совет внушен сатаной. Екатерина узнала, что двое монахов «имели великое откровение», что папа и тот, кто советовал послать за ними, следовали совету человеческому, а не божественному, и что «желать отвлечь монахов из их покоя и утешения — скорее внушение дьявола, чем вдохновение Божие». С искусной иронией отклоняет она этот направленный против нее удар: «Они говорят, что если вы и другие пойдете <в Рим>, то утратите дух и таким образом не будете в состоянии помочь молитвою и постоять силой духа за святейшего отца! Уж слишком слаб в вас дух, если вы лишаетесь его с переменою места. Как будто Господь взирает на место, и Его возможно обрести только в лесу и нигде иначе — в час нужды. Что же это такое? Как же мы можем говорить, что мы желаем, с одной стороны, чтобы Церковь была исправлена, чтобы были выдернуты из нее терния и насажены благоуханные цветы служителей Божиих, а с другой, — говорить, что посылать за ними и извлекать их из уединения и покоя душевного, чтобы они пришли помочь ладье св. Петра, это — обман дьявола?» 

В письмах Екатерины к отшельникам, как и в вышеприведенных ее письмах к Урбану — об укреплении авторитета римского епископа, пред нами уже не раз выдвигался другой великий интерес в ее жизни, то, что она называет «своим главным вожделением». Наряду с возвращением папы в Рим и крестовым походом для умиротворения Италии и Европы, третьей важнейшей заботой, которая постепенно берет верх над остальными, становится для Екатерины реформация Церкви. Мы до сих пор не касались отношений Екатерины к этому капитальному вопросу в истории теократии, назревавшему по мере того, как «божеское царство» все более принимало формы «земного государства»; но именно теперь будет уместным сопоставить взгляды Екатерины на этот мировой вопрос с ее участием в его разрешении. Мысль о необходимости реформации Церкви давно уже овладела душою Екатерины, но во время ее пребывания в Риме эта мысль у нее окончательно созрела. Еще до своей поездки в Авиньон Екатерина пришла к сознанию, что зло в современной ей Церкви заключается не в одном удалении папы из Рима; вся Церковь нуждается в реформации. При Урбане в Риме Екатерина еще более убедилась, что только реформация может спасти Церковь, устранить в ней «ересь», как тогда называли схизму, и дать светскому обществу мир. Этою мыслью проникнуты ее письма к папе и последние беседы с ним. Папа-реформатор — вот великий образ, который носился перед очами умирающей девушки. Такого именно папы давно уже не было в длинной веренице державных первосвященников. Довольно было сделано для того, чтобы утвердить власть римского престола над миром и окружить его блеском и авторитетом. Все это, однако, не удержало его от падения. Чтобы снова подняться на высоту, римскому епископу нужно было теперь водрузить знамя не власти, а реформы. 

Но о какой же реформации мечтала Екатерина? Клики о реформации раздавались в Церкви задолго до того события, которому история специально присвоила это название. Как Екатерина Сиенская, так и большинство приверженцев реформы до реформации, конечно, имели в виду совершенно иной результат, чем дала последняя. Однако, при тождественности понятия, заключающего в себе столь различные цели, легко впасть в недоразумение, и на самом деле в истории «предшественников реформации» нередко можно встретить неточность определений и терминов. 

Между тем строгое разграничение стремлений в этом случае особенно необходимо потому, что отдельные реформационные движения до XVI в. сводятся к двум совершенно противоположным направлениям; из них одно вело к так на­зываемой реформации, другое имело, напротив, в виду посредством реформы или исправления Церкви предупредить эту реформации; иными словами, первое имеет протестантский характер, — другое, несмотря на иногда резко-обличительный и оппозиционный характер, остается католическим по духу и цели. Ввиду неоднократных попыток исправления Церкви в католическом смысле, может идти речь о католической реформации —термин, усвоенный некоторыми историками. Но чтобы избегнуть недоразумений и смешения понятий, лучше было бы для обозначения последней употреблять слово реформа, которым мы и будем переводить итальянское выражение reformazioneу Екатерины Сиенской. Строгое разграничение между средневековыми попытками исправления Церкви — согласно с их духом — тем более необходимо, что предшественники реформации и поборники реформы католицизма иногда сходятся между собою поразительным образом в своих отдельных требованиях. Так, например, почти все они требуютвозвращения Церкви кстарине, требуютвосстановления исконного идеала, причем, конечно, эта старина и этот идеал истолковываются в совершенно различном смысле. Кроме того, у самых преданных католицизму реформаторов можно встретить чисто протестантские мысли и формулы, и некоторые историки (даже осмотрительный и беспристрастный Газе) слишком подчеркивают такие несущественные совпадения. Франциск, например, дал своему ордену наставление, чтобы в его монастырях служили не болееодной обедни, хотя бы при монастыре состояло и несколько священников. Впоследствии Меланхтон сослался по этому поводу на авторитет Франциска в своей апологии «Аугсбургского исповедания», и известный д-р Эк ввиду этого объявил послание Франциска подложным. А у Екатерины Сиенской мы встречаем в одном из ее писем к духовнику Раймунду основную протестантскую формулу о спасении души «посредством одной благода­ти, помимо деяний». Описывая Раймунду свое видение, в котором Христос явственно принял к себе душу несчастного юноши, которого она сопровождала на казнь, Екатерина прибавляет: «Объявляю при сем основную истину, что принял ее в силу одной благодати своей милости, а не ради какого-либо деяния». 

Чтобы в подобных случаях не впасть в ошибку, необходимо всегда иметь в виду существенные признаки реформационного принципа у протестантов и католиков, и так как здесь зашла речь о реформации, которой желала Екатерина Сиенская, мы коснемся общего вопроса об этих признаках. В данном случае и к католицизму можно применить известное положение, что те же принципы, которые создали известное учреждение, необходимы для спасения или поддержания его. Средневековое католичество выросло из двух корней — из принципа аскетизма, т. е. отречения личности от мира, и из идеи «божеского царства», т. е. теократического учреждения, в котором вся власть сосредоточивается в руках Христова наместника. По этим двум признакам можно точно определить основной характер какого-либо движения к исправлению Церкви; а именно, всякое движение к реформе, которое сохраняет верность идеям аскетизма и папского авторитета, должно быть признано по существу своему католическим, хотя бы оно и отрицало какой-нибудь из католических догматов. Протестантизм же вытекал как раз из двух противоположных принципов: он начинается с отвержения монашества и аскетизма и являетсяпротестом против отождествления идеального царствия Божьего с видимой духовно-политической державой римского епископа. Потому все средневековые религиозные движения, направленные против аскетизма и универсальной власти римского епископа, могут быть включены в генетический процесс протестантизма. Первого из этих двух признаков, т. е. отношения к аскетизму, еще недостаточно, чтобы дать окраску известному религиозному движению. Так, например, два совершенно однородных движения, внушенные той же идеей следования за Христом в крайнем, аскетическом, смысле, привели к противоположным результатам: вандейцы, может быть вследствие их столкновения с церковными властями, совершенно вышли из лона католицизма, и их оппозиция во имя евангельского Христа получила со временем протестантский характер; в лице же Франциска и его последователей это направление сделалось одною из сильнейших опор католицизма. То же явление повторилось затем, как мы упоминали, в истории францисканского ордена, крайние спиритуалисты которого стали самыми ожесточенными борцами против пап за их светскую власть и мирское направление. 

Эти замечания помогут нам понять смысл и значение той реформации, которой с таким жаром и с такою болью в душе домогалась Екатерина. Чрезвычайно полно высказан относящийся сюда взгляд Екатерины в следующем отрывке из письма ее к Григорию XI, которое мы поэтому и приведем, как важный исторический документ. Умоляя папу умиротворить обуреваемый пороками и бедствиями мир, Екатерина увещевает его именем Христа прежде всего применить силу своей власти и добродетель к исправлению Церкви: «Вырывайте из вертограда святой Церкви цветы дурного запаха — дурных пастырей и правителей, полных нечистоты и алчности и раздутых высокомерием. О, горе мне, правитель наш! примените к делу вашу власть и вырвите их с корнем; выбросите их, чтобы им нечем было управлять. Потребуйте, чтобы они постарались управиться с собою и направитьсебяк святой и доброй жизни; насадите в том саду цветы благовонные, пастырей и правителей, которые были бы истинными служителями Христа, которые не имели бы иной цели, как славу Божию и спасение душ и были бы отцами бедных. Увы, какой это великий соблазн видеть, как те, кто должны были бы быть зеркалом добровольной бедности, смиренными агнцами и распределять между бедными достояние святой Церкви, — проводят жизнь в тысячу раз в больших наслаждениях, в большей роскоши и суете мирской, чем если бы они были мирянами! Сколько мирян служат им к посрамлению ведя добрую и святую жизнь! Но видно, что верховное и вечное милосердие хочет осуществить посредством силы то, что не творится во имя любви; оно попускает, чтобы имущества и земные блага были отняты у невесты Христовой <Церкви>, желая этим указать, чтобы святая Церковь вернулась к своему первому состоянию, когда она была бедна, смиренна и кротка; такова она была в то святое время, когда она домогалась лишь славы Божией и спасения душ, и имела попечение лишь о делах духовных, а не светских. Ибо с тех пор, как она стала устремлять свой взор более на мирское, чем на духовное, дело стало идти все хуже и хуже. Видите, вот почему Господь допустил в Своем правосудии столько преследований и тревог для Церкви. Но ободритесь. 

отец, и не бойтесь того, что случилось или еще случится, ибо Господь все это делает, чтобы возвратить Церкви ее прежнее совершенство; для того, чтобы в этом вертограде паслись овцы, а не волки, пожирающие то, что должно было принадлежать Господу. Бодритесь во Христе, ибо я уповаю, что Его помощь и полнота божественной благодати будут с вами, если вы поступите, как сказано. Среди войны вы обретете полный мир, среди гонений — полнейшее согласие; не человеческою силою, но святою добродетелью вы сокрушите видимых демонов в образе нечестивых людей и невидимых, никогда над нами не дремлющих». 

В другом письме Екатерина уговаривает папу предпринять крестовый поход, чтобы христианский народ перенес соль веры к неверным, выражая надежду, «что новые растения, согретые светом святой веры, дадут цвет и плод и своею новой добродетелью помогут прекратить пороки и грехи, гордость и нечистоту, изобилующие в христианском народе, в особенности же среди прелатов, пастырей и правителей Церкви, которые, сделавшись душегубцами, не обращают, а совращают души. И все это, — говорит Екатерина, — происходит из себялюбия, из которого вытекают гордость, алчность, жадность и нечистота тела и души. Они видят, как волки ада уносят паству их, и не тревожатся этим — так велика забота их об удо­вольствиях и наслаждениях, о приобретении славы и одобрения людского. О, горе мне, сладчайший отец мой! обратите внимание ваше на них; отыщите добрых людей и добродетельных и предоставьте им заботу о пастве. От этого нам будет великая польза, а вам — великий мир и утешение. Они помогут вам нести трудное бремя, которое, я знаю, вы несете. Мне представляется, — восклицает Екатерина, — что вы, отец мой, стоите, как агнец среди волков». 

Все строже становятся обличения Екатерины, и все настоятельнее взывает она к папе, чтобы он, «как мужественный человек, без всякого страха и себялюбия и пристрастия к родине своей, устранил все, что препятствует возвышению и исправлению святой Церкви... Душа моя жаждет с неизъяснимым пылом, чтобы Господь, в силу бесконечной милости Своей, отнял у вас всякую земную страсть и расположение и преобразил вас в другого человека, т. е. вселил в вас пылкое и пламенное желание реформации, ибо иным способом вы не в состоянии исполнить волю Божию и желание Его служителей. О, горе мне, сладчайший отец! простите мою смелость и все, что я вам говорила и говорю! меня вынудила все это высказать вам драгоценная, первородная истина, Ее именем я говорю, и вот чего, отец мой, она от вас требует: чтобы вы учинили суд над обилием нечестивых дел, творимых теми, кто питается и пасется в саду святой Церкви; не должно животное питаться тем, что служит пищей для людей. В силу того, что Господь мам дал власть и вы ее приняли, вы обязаны применить к делу добродетель и могущество ваше, и если бы вы не захотели им пользоваться, лучше было бы для вас отречься от того, что вы приняли; больше было бы от этого пользы для славы Божией и для спасения вашей души». 

Итак, вот какой реформации желает и домогается Екатерина! Она хочет и требует реформы Церкви посредством папы; реформировать Церковь — значит для нее снабдить ее добрыми пастырями и правителями. Она не сомневается в том, что власть папы достаточна для этого, и уверена, что таково его намерение и желание. Поэтому она не приходит в отчаяние от нравственного падения иерархии и озлобления мирян против духовенства и Церкви — подобно иоаннитам и другим энтузиастам XIII и XIV вв., которые в пороках прелатов и в возмущении светских властей против духовенства видели признаки предстоящего пришествия антихриста и ниспровержения Церкви. Напротив, в гонениях против духовенства Екатерина видит только средство исправления его и признаки лучшего времени. Поэтому она ободряет Григория XI поэтическим сравнением: «Среди шипов расцветает роза, и среди гонений наступает исправление святой Церкви». 

Эта надежда Екатерины еще более оживилась, когда в лице Урбана VI на престол св. Петра взошел папа более непреклонного характера и более расположенный к крутым мерам реформы, чем Григорий XI. Уже в первом своем письме к Урбану Екатерина напоминает ему о его обязанности исправить недуги Церкви: «Святейший отец, Господь поставил вас пастырем над паствою своею во всем христианском мире, поставил вас хранителем крови Христа, которого вы наместник, и поставил вас на это место в такое время, когда неправда подвластных вам людей более изобилует, чем когда-либо за многие годы. О, драгоценнейший отец, не может долее так идти мир — до такой степени изобилуют пороки в особенности тех, кто насажден в вертограде святой Церкви, как благовонные цветы, чтобы давать в нем благоухание, а между тем мы видим, что от их злосчастных и преступных пороков идет смрад по всему миру. Увы, отец мой, где та чистота сердца и та честность, настолько совершенная, чтобы через нее невоздержные могли сделаться чистыми? Совсем наоборот — часто воздержные и чистые, благодаря их <пастырей> нечистоте, познают нечистые страсти. Увы, где обилие любви и забота о душах и раздача милостыни бедным? Вы знаете хорошо, что ничего этого нет. Горько мне говорить, что сыны Церкви питаются ее достоянием и не стыдятся быть меновщиками в храме и совершать обман святыми руками, помазанными вами, викарием Христовым! Где глубокое смирение, которое бы смущало их высокомерную алчность, с какою совершается симония, покупаются бенефиции подарками, лестью и деньгами? Увы, дорогой отец мой, положите этому конец; удовлетворите страстные желания тех служителей Божиих, которые умирают с горя и не могут умереть и с великим желанием ожидают от вас, чтобы вы, как добрый пастырь, приложили руки ваши, чтобы исправить не словами, а делом и без всякого рабского страха — тех, кто кормится грудью невесты Христа <Церкви>, и стал служителем Его крови». 

Посоветовав в этом письме Урбану назначить новых, достойных, кардиналов, которые стали бы действительно столпами его престола и помогали бы ему нести бремя его многообразных трудов, Екатерина говорит: «О, как будет счастлива душа моя, когда я увижу, что невесте Христовой воздается должное ей и грудью ее будут кормиться те, кто взирает не на свое благо, а на славу имени Божьего. Не сомневаюсь, что тогда исправятся и миряне, ибо не могут они не исправиться, если будут вынуждены к тому праведным учением и благочестивою жизнью своих пастырей». 

Снова и снова убеждает Екатерина папу приняться за дело реформы, зная, что «не без тяжких подвигов может быть насыщена жажда ваша и служителей Божиих, жажда видеть святую Церковь исправленной добрыми, честными пастырями»... 

Екатерина заявляет, что дело реформы требует от папы не только готовности пострадать за него, но и энергической борьбы. Для этой борьбы нужен меч — ненависть к пороку и любовь к добродетели: «Вот этот меч, отец мой, прошу я нас пустить в дело. Пришло для вас теперь время обнажить тот меч, который состоит в том, чтобы ненавидеть порок ввас самих, в пастве вашей и в служителях святой Церкви... Итак, отсеките порок»... 

Но время и условия, в которых тогда находилось папство, были весьма неблагоприятны для такой реформы Церкви. Насколько трудно было ее провести, можно судить по тому, что самые советы Екатерины и меры, которые согласно им принимал Урбан, давали результаты, совершенно не соответствовавшие ожиданиям. Мы видели, какие надежды возлагала Екатерина на новых кардиналов, которых она советовала папе назначить. Урбан действительно сразу назначил 29 новых кар­диналов; в их числе были люди достойные, например, Караччиоло, сделанный кардиналом по указанию Екатерины. Но, в общем, новые столпы папского престола оказались не лучше прежних, как видно из следующего письма Екатерины: «Я вам говорю, божественная милость глубоко оскорблена: вертоград невесты Христовой избавился от прежних растений, укоренившихся в пороках высокомерия, нечистоты, корыстолюбия и симонии; а вот и новые растения, которые своими достоинствами должны были бы уничтожать те пороки, начинают распускаться и принимать тот же вид. Вот на что жалуется благословенный Христос: невеста его не очищена от пороков, а ваше святейшество не прилагаете к этому той заботливости, которую вы должны были бы проявить. Вы не в состоянии с первого раза устранить все грехи, обычно совершающиеся в христианском мире — и всего более в духовном чине, с которого вы в особенности не должны спускать глаз, но вы можете и вы обязаны делать по крайней мере все, что вам по силам, чтобы это не осталось у вас на совести — для очищения сердца Церкви, т. е. позаботиться о том, чтобы удалить из среды окружающих вас всякую гнилость и назначить пастырей, которые не давали бы совратить себя ни лестью, ни деньгами. Если вы исправите самое сердце вашей невесты, все тело скоро поздоровеет, и будет оттого слава Божия, а вам честь и польза, ибо доброю молвою и благоуханием добродетели устранится схизма, Всякий перейдет на сторону вашего святейшества, увидев, что вы искореняете пороки и обнаруживаете на деле то, чего желаете». 

Екатерина не только ободряла папу надеждою, что реформа даст ему победу над противником, но и грозила, что небрежение к делу реформы повлечет за собою горькие бедствия; она обратилась к Урбану со следующими пророческими словами: «Знаете ли вы, что будет, если вы не исцелите того, что можете исцелить? Господь хочет во всем реформировать невесту Свою, Он не хочет, чтобы она была прокаженною. Если не сделает того, ваше святейшество, по мере вашей силы, то сделает Он то сам посредством многих испытаний. Увы! святой отец, не будем ожидать нашего унижения». 

Екатерина, полная рвения и готовности, постоянно стояла на страже и неусыпно напоминала папе о его долге: «Имейте терпение ко мне, — заканчивает она свое письмо, — ибо я не оставлю возбуждать вас молитвою, или живым голосом, или письменно, пока я буду жива!»