XIII.  

 

Если усилия Екатерины поднять крестовый поход и раздвинуть пределы «божеского царства» были тщетны и миряне оставались равнодушны к призыву, то причину нужно прежде всего искать в том, что в самом божеском царстве была утрачена вера в прежний идеал. Екатерина это понимала, и поэтому самое заветное ее желание, главная из трех задач, которую она возлагала на папу, заключалась, по ее выражению, в реформации Церкви. Об этой реформации Екатерина постоянно писала Григорию XI и справедливо видела в его возвращении в Рим первый шаг к исправлению Церкви. Но предпринять шаги в этом направлении папе не удалось Григорий XI поплатился жизнью за добросовестное исполнение обязанности римского епископа и скончался в Риме 27-го марта 1378 г., до окончательного умиротворения Италии. В своей предсмертной болезни папа чувствовал, что в нем угасает жизнь и, может быть, жалел о том, что уступил мольбам Екатерины и приехал в Рим. Есть известие, будто бы на смертном одре он даже предостерегал своих приближенных против лиц «мужского и женского пола, которые свои собственные бредни выдают за небесные внушения». Несомненно, он предвидел смуты после своей кончины, как можно заключить по булле, изданной им 19-го марта 1378 г. для упрощения формальностей при избрании ему преемника. 

Действительно, смерть французского папы в Риме вскрыла едва затянувшуюся рану; глубоко укоренившийся разлад между Авиньоном и Римом, вследствие мнимой победы Рима, ожесточился с новой силой. Только при содействии высокого религиозного энтузиазма в благородной и горячей душе сиенской идеалистки удалось торжество исконной традиции католичества, обусловливавшей его авторитет и обаяние. Со смертью Григория это торжество снова подверглось сомнению. Те самые историческая условия, те самые национальные и личные интересы, которые так долго удерживали папскую курию в Авиньоне, заставили ее снова тяготеть к Франции и вызывали отпор со стороны приверженцев Рима. К этому присоединился целый ряд неблагоприятных обстоятельств. Кардиналы, разделенные между собою национальным и личным соперничеством, в то же время были озабочены желанием добиться от своего избранника разных льгот и расширения своего влияния, а римское население, столь давно не видевшее в своих стенах папского избрания, не хотело упустить случая показать себя хозяином Рима и папства. При таких условиях папское избрание 1378 г. было одним из самых бурных и роковых по своим последствиям, и немудрено, что его обстоятельства остались для потомства неясными. Тотчас после события каждая из партий старалась представить его в выгодном для себя свете и этим еще более усложнила исследование фактической и юридической стороны дела. 

Для жизни Екатерины Сиенской эти вопросы не имеют существенного значения, и мы можем вкратце коснуться папского избрания, насколько это нужно для связи событий. Опасения умирающего Григория XI оправдались тотчас после его кончины. Желая обеспечить за собою папство, жители Рима страшными криками требовали, чтобы кардиналы избрали римлянина или, по крайней мере, итальянца; они грозили, в противном случае, избить их до того, что их головы будут краснее их кардинальских шляп. Кардиналов, находившихся тогда в Риме, было всего 16; 12 французов и 4 итальянца, в числе которых один слишком молодой, другой — дряхлый старец Тебальдески. При таких обстоятельствах французские кардиналы, уступая необходимости, направили выбор на постороннее лицо на архиепископа города Бари, Приньяна, родом итальянца, но проведшего 14 лет при авиньонском дворе и, как вассала анжуйской династии в Неаполе, не чуждого французским интересам. Архиепископа пригласили на конклав, и он согласился принять избрание, на каких условиях — неизвестно. Но прежде чем избрание было формально закончено, неистовствовавшая вокруг конклава толпа, подстрекаемая распространившимися среди нее слухами, ворвалась туда, и французские кардиналы, опасаясь за свою жизнь, убедили старика Тебальдески — римлянина по происхождению — разыграть роль избранного папы. Пока толпа в восторге приветствовала его и облачала в папские одеяния, участники избрания успели скрыться. Буря разразилась без них, когда мнимый папа, стоная от боли в опухших ногах и руках, причиняемой ему объятиями толпы, раскрыл истину. На другой день, впрочем, буря улеглась, и, по желанию действительного папы, кардиналы еще раз заявили о своем согласии на его избрание. 

Новый папа принял знаменательное в данном случае имя Урбана (словом urbs» — город — обозначался Рим). Это был человек ученый и благочестивый; вступил он на престол с благими намерениями, но оказался слишком горячего и крутого нрава, чтобы быть хорошим кормчим и благополучно провести «челн св. Петра» среди обуревавших его страстей. Уже в одной из своих первых проповедей на тему «Я добрый пастырь» Урбан VI подверг резкому осуждению нравы и пороки прелатов и, немедленно принявшись за реформы при своем дворе, коснулся двух самых больных мест тогдашней иерархии — абсентеизма и корыстолюбия, запретив, между прочим, кардиналам принимать пенсии и подарки от иностранных государей. 

Французские кардиналы, недовольные вообще ходом дела и озлобленные распоряжениями папы, были, кроме того, доведены до крайнего раздражения бесцеремонным обращением с ними Урбана, который однажды назвал публично и в лицо «клятвопреступниками» многочисленных епископов, проживавших при его дворе вдали от своей паствы. Эта необузданность Урбана VI послужила кардиналам предлогом и оправданием перед их совестью в задуманном ими деле. Воспользовавшись обычным летним переездом курии в загородный дворец, французские кардиналы отъехали от папы и объявили его неправильно избранным, а затем, заманив к себе грех оставшихся при Урбане итальянских кардиналов, они произвели вне Рима новый конклав, во время которого на место Урбана был избран вождь французской партии, воинственный кардинал Роберт, граф Женевский. Двое пап не могли удержаться в Риме, и новый папа, под именем Климента III, вернулся в Авиньон. Так начался известный в истории папства раскол, и весь католический мир надолго разделился на сторонников Авиньона и Рима, т. е. французского и итальянского папы. Вместе с тем началась и для Екатерины самая трудная и тревожная пора ее жизни. Правда, ей не приходилось переживать в своей совести той смуты, которая разделяла тогдашнюю Европу. Ей не предстояло решать канонического вопроса, который из двух пап был правильно поставлен. Для нее не было никакого сомнения в том, что место викария Христова принадлежало Урбану, избранному и признанному папою теми самыми кардиналами, которые теперь отрицали его права. Зачем ей было углубляться в доводы его противников, когда он соединял в себе те два качества, которые она выше всего ценила в папе, когда он олицетворял в себе именно те два принципа, которым она до сих пор неустанно служила — водворение папства в Риме и исправление пороков иерархии. Но то, что было достигнуто с такими усилиями — установление нормального порядка в Церкви — было снова нарушено, и надежды, которые Екатерина возлагала на возвращение папы в Рим, для осуществления крестового похода и церковной реформы, не оправдались. Екатерина, правда, и теперь не отчаивалась относительно торжества своих заветных идей, но, прежде чем можно было снова приступить к их осуществлению, необходимо было укрепить положение Урбана VI и содействовать объединению церковной власти. Этой цели и посвящает Екатерина все свои силы в течение последних двух лет своей жизни. Об ее энергии и неутомимости за это время свидетельствует весь IV том ее писем. С самого начала распрей в курии она старается предотвратить удар, грозящий единству Церкви. Она советует Урбану назначить поскорее необходимое количество новых и преданных ему кардиналов, которые могли бы служить противовесом противной партии, — совет настолько практический, что можно только удивляться, почему Урбан VI не прибегнул тотчас сам к этому средству. Через посредство испанского кардинала де Луна она старается повлиять на французских кардиналов, отпавших от Урбана, и, обращаясь к итальянским кардиналам, старается их удержать на стороне законного папы. Ее письмо к последним в особенности знаменательно по тому порыву итальянского патриотизма, который так сильно пробудился в эпоху Екатерины Сиенской и овладел также душою этой горячей поборницы средневекового мировоззрения. Аскетический идеал, пренебрегая всем земным, не знает и земной родины, и Екатерина, изображая черты истинной «невесты Христовой», между прочим, говорит, что она «утрачивает любовь к родине и воспоминания о родителях». Но в критическую для папства минуту, когда потребность теократического единства совпала с единством итальянской национальности, и Екатерина сознает себя итальянкой и взывает к патриотическому чувству своих соотечественников, Упрекая итальянских кардиналов за то, что они не сохранили верности итальянскому папе, Екатерина им пишет: «Хотя в нравственном смысле мы должны быть все одинаковы, но, выражаясь естественно, земной Христос — папа — по человеческой природе итальянец, и вы — итальянцы, и так как вас не могла побудить <оставить папу> страсть к отечеству, подобно ультрамонтанам-французам, то я не вижу другой причины для вашего поступка, кроме себялюбия». Действительно, каждому из трех итальянских кардиналов втайне было обещано французскими кардиналами избрание в папы. Когда же все эти усилия остались тщетны, избрание Климента состоялось, и возгорелась среди Церкви ожесточенная борьба духовным и светским оружием, Екатерина заняла, так сказать, центральное положение среди этой борьбы. С одной стороны, она утешает и ободряет Урбана и доказывает ему, что посредством реформ он лучше всего докажет свою правоту и укрепит свое положение в гла­зах христианского мира. С другой стороны, она не щадит своих сил, чтобы привлечь к нему или удержать за ним приверженцев и уменьшить число его противников. В этом смысле она рассылает свои письма во все важнейшие города Тосканы и Церковной Области. Она пишет французскому королю, покровительство которого составляло силу авиньонской партии, и доказывает ему, что причиной восстания кардиналов было неудовольствие против начатых Урбаном реформ. 

Екатерина пишет и папскому кондотьеру, графу Альберику, с его воинством, приветствует их, как мучеников за пролитую ими в святом деле кровь и обещает им молиться за них, подобно Моисею, во время молитвы которого израильский народ победил своих врагов. Всего же чаще пишет Екатерина к неаполитанской королеве Джиованне, ближайшей и могущественной соседке римского епископа, чтобы удержать ее на стороне викария Христова и отвлечь от «антихриста». Екатерина пророчески предостерегает ее, что ни сокровища, ни высокий сан, ни светская власть, ни бароны, ни народ ей подданный не в состоянии защитить ее от Высшего Судии и что Господь всех этих слуг обращает часто в палачей для исполнения справедливой казни над Своими врагами. А когда, тем не менее, Джиованна перешла на сторону Климента и в Италии возгорелась междоусобная война, Екатерина энергически взывает к противнику Джиованны, королю Людовику, и к принцу той же венгерско-анжуйской династии — Карлу, претендовавшему на наследство бездетной Джиованны, чтобы они силою оружия помешали Джиованне разорять Церковь и положили конец «ереси». Письма Екатерины к королеве Джиованне писаны с большим увлечением и убеждением, то в ласковом, увещательном, то в грозном, повелительном тоне. Эти письма понятны только со средневековой точки зрения, которая ставила правоверие выше морали, потому что видела в правоверии высшую форму нравственного бытия. На душе королевы Джиованны лежало много грехов, но эти грехи легко бы ей простились, если бы она не совершила самого тяжкого из грехов — отпадения от законного папы. В глазах Екатерины это отпадение от «земного Христа» было равносильно отречению от небесного Христа и служению антихристу. Зато письма Екатерины к Урбану раскрывают нам во всем блеске ее душевное и нравственное величие. Она судорожно держится за Урбана, потому что видит в нем не только спасение Церкви от раскола и ереси, но и залог ее исправления. Вместе с тем, однако, она отлично понимает главные стороны его характера и ошибки его поведения, и потому со смелой откровенностью и в то же время с удивительной бережностью предостерегает и исправляет своего «дорогого отца», главу христианского мира, от его человеческих слабостей и увлечения властью. 

Поэтому ее письма к Урбану — их всех числом 9 — представляют собою чрезвычайный интерес исторический и психологический. В них последовательно отражаются все перипетии развивавшейся в истории папства драмы. По мере того, как катастрофа растет и приближается, Екатерина утешает и ободряет своим участием папу. По удалении из Рима кардиналов Екатерина пишет Урбану: «Хотя вы покинуты теми, кто должен был быть столпами вашего престола, не замедляйте шагов и тем усерднее стремитесь вперед в познавании истины, укрепляясь светом святой веры». Когда вопиющее в ее глазах дело избрания второго папы совершилось, крик отчаяния вырывается у нее: «О, несчастная душа моя, виновница всех этих бедствий!» Екатерина и тут, как и в других случаях, винит себя в церковных бедствиях, винит свои грехи, свое нерадение в молитве, но она ободряет папу: «Воспряньте, святейший отец, без страха идите на бой! в этом бою вам нужно крепкое оружие — божественная любовь». Когда в праздник Богородицы, 9-го мая, войско Урбана одержало верх над войском его противника в окрестностях Рима и вследствие этого замок св. 

Ангела, господствовавший над Ватиканом, сдался римскому папе, Екатерина поздравляет его: «Радуюсь, что драгоценнейшая Матерь Мария и дорогой Петр, глава апостолов, восстановили вас на месте вашем». Но тут же она прибавляет: «Вечная истина того желает, чтобы вы сделали из вашего сада вертоград служителей Божиих. Вот они-то будут теми воинами, которые доставят вам полную победу и не только над дурными христианами, отторгнутыми членами святой Церкви, но и над неверными, над которыми я страстно желаю видеть торжество знамени святого креста. Кажется, уже они сами идут вам навстречу». 

Екатерина не только радуется победе, — она радуется тому, что папа отпраздновал ее не как торжествующий победитель, а как смиренный служитель небесного Царя. На молебствии по случаю побед Урбан не дал себя нести высоко над народом, на плечах своих телохранителей, а шел по старинному, но забытому обычаю, пешком, босыми ногами. И Екатерина ему по этому поводу пишет: «Радуюсь, святейший отец, в сердечной радости, что глаза мои видели исполнение вами воли Божией: я разумею ваше смирение, давно уже небывалое во время крестного хода. О, как это было угодно Господу и как это не понравилось демонами!» 

Екатерина Сиенская, как из этого видно, не ограничивается ролью участливой зрительницы борьбы, которую папу ведет со своими открытыми противниками. Она зорко следит за всем, что происходит в самом Риме вокруг папы, и дает ему самые мудрые практические советы. Она предостерегает Урбана против грозящей ему опасности и требует осторожности: «Прошу вас, святейший отец, как только умею и могу, чтобы сверх надежды, которую вы возлагаете и будете возлагать на вашего Творца, вы берегли тщательно вашу особу, ибо мы обязаны это делать, чтобы не искушать Господа везде, где это нам возможно. Я знаю, что дурные люди, любящие мир и самих себя, не дремлют, но злобою и коварством пытаются лишить вас жизни». В другом письме Екатерина старается сохранить добрые отношения между папой и горожанами Рима. В числе отложившихся от папы вассалов был и Франческо да Вико, сеньор города Витербо, носивший титул римского префекта. По случаю какого-то гневного и непочтительного ответа, данного префектом послам римского народа, должно было, как узнала Екатерина, происходить в Риме общее собрание граждан и затем явиться к папе депутация «старшин» и именитых людей. По этому поводу Екатерина пишет Урбану: «Молю вас, святейший отец, о том, чтобы вы, как начали, так и впредь продолжали часто с ними совещаться, с благоразумием привязывая их к себе узами любви. И поэтому я прошу вас, чтобы вы приняли с возможною приветливостью то, что они заявят вам по окончании народного собрания, и указали им то, что, по усмотрению вашего святейшества, необходимо сделать. Простите меня, любовь заставляет меня говорить то, чего, может быть, и нет надобности говорить. Ибо я знаю, что вам должно быть известно свойство римских сынов ваших, которых можно привлечь и привязать мягкостью более, чем какою-либо иной силой или резкими словами; известно вам также, как настоятельна для вас и для святой Церкви нужда в том, чтобы сохранить этот народ в верности и почтении к вашему святейшеству, ибо здесь столица и источник нашей веры». В этом же письме Екатерина дает папе другой мудрый совет: «Прошу вас смиренно, наблюдайте благоразумно за тем, чтобы всегда обещать только то, что вам возможно вполне исполнить, для того чтобы из этого не вышли потом вред, стыд и смута». 

Но ни вспыльчивый и задорный нрав римской толпы, ни козни врагов Урбана и их открытая сила, ничто в такой степени не тревожило Екатерину, как самый характер папы. До своего возвышения на папский престол Урбан VI заслужил репутацию разумного и честного дельца папской курии, но всемогущество его преобразило и быстро развило в нем несдержанность в проявлениях воли и гордое упрямство в образе действия. Екатерина весьма дорожила непреклонностью характера Урбана; она видела в ней залог неутомимой с его стороны борьбы за единство Церкви и за искоренение вкравшихся в нее злоупотреблений, но ее сердце болело при мысли о тех вредных для Церкви последствиях, которые могли иметь слабые стороны его нрава. Замечательно в этом отношении соединение со стороны Екатерины чрезвычайно трезвого понимания лица и его человеческих слабостей с безусловным преклонением перед святостью власти, которою было облечено это лицо. В дни Екатерины Сиенской учение о папской непогрешимости еще не было возведено в догмат католической Церкви, и потому еще не существовало тех искусственных толкований, с помощью которых Ватиканский собор старался привести в согласие принцип абсолютной теократии в лице папы с реальными фактами человеческой немощи. Но Екатерина — чтобы выйти из этого противоречия — не нуждалась ни в каких богословских текстах и канонических определениях. Ее правдивость и ее искренняя забота о благе Церкви обличали пред нею пороки лица, а ее глубокая вера в теократический идеал избавляла ее от затруднений, с которыми боролась логика официальных богословов. Для нее папа был не только наместником Христа, он был «земной Христос», как она его называла, и в то же время она видела насквозь человека, который занимал престол св. Петра; она всегда была готова пасть пред ним ниц в глубоком смирении и постоянно дрожала за последствия его увлечений и промахов. Она знала, что такие необузданный, ни перед чем не останавливающаяся натуры, как Урбан, благодетельны или вредны смотря по тому, находятся ли они под властью какого-нибудь нравственного принципа, которому они служат, или предоставлены произволу своих личных страстей. Поэтому она молилась за него Христу: «Ты наделил Своего наместника мужественным сердцем, а потому я со смирением молю Тебя озарить его ум небесным светом, ибо такое сердце без небесного света, приобретаемого чистою любовью к добродетели, склонно к надменности». Но Екатерина не только молилась о просветлении Урбана, — она сама неотступно его наставляла и исправляла, чтобы пролить в его душу тот энтузиазм к идеалу, тот пыл самоотверженной любви, которым она пламенела. Эти страницы ее писем выходят далеко за пределы чисто биографического интереса. Он являются ярким памятником аскетического идеализма в его воздействии на средневековую теократию; Екатерина Сиенская продолжает дело Бернарда Клервоского, этого грозного наставника пап, который своим монашеским идеализмом тщился преобразить и идеализировать царство папы. Подобно Бернарду, она является в роли ветхозаветного пророка, который будит совесть и пламенною своей речью указывает путь к истине. «Пишу вам, — обращается она к папе, — побуждаемая желанием видеть вас просветленным истинным светом, ибо, когда просветится внутреннее око вашего разумения, вы познаете и увидите истину. Познав же ее, вы полюбите ее, — а полюбив ее, вы просветитесь добродетелью». Тот внутренний свет, от которого Екатерина ждет просветления разума и плодов добродетели есть не что иное, как самоотверженная любовь. Аскетический идеализм у этой невесты Христовой весь преобразился в идею чистой и беспредельной любви. 

«Святейший и драгоценнейший отец во Христе сладком Иисусе, — так начинается ее первое письмо к Урбану, — я, Екатерина, служительница и раба слуг Иисуса Христа, пишу вам во имя дорогой Его крови — в желании видеть вас просветленным истинною и совершенною любовью, чтобы, как добрый пастырь, вы положили жизнь вашу за овцы ваши. Поистине, святейший отец, лишь тот, кто просветлен любовью, расположен умереть из любви Божией для спасения душ, ибо он лишен себялюбия... Ибо тот, кто обретается в себялюбии, не располагает отдать своей жизни, и не только жизни, но он не может выдержать ни малейшей обузы ради других, ибо постоянно боится за себя, чтобы не утратить телесной жизни и личного удовлетворения. Отсюда все, что он делает, несовершенно и негодно, ибо главное в нем — чувство, в силу которого он действует. И во всяком состоянии он дает мало плодов добродетели, будь он подданный или пастырь. Добрый же пастырь, просветленный истинною любовью, поступает не так: всякое его действие хорошо и совершенно, ибо чувство его причастно совершенству божественной любви. Такой не страшится ни демона, ни творений, но лишь одного Творца, и не принимает в расчет ни клеветы мирской, ни оскорблений, ни пренебрежений, ни обид, ни соблазна и ропота своих подчиненных, которые видят в том соблазн и ропщут, когда подвергаются укору со стороны своего пастыря. Однако он, как мужественный человек, облеченный броней любви, не тревожится этим; он не умеряет своего святого пыла и не отвергает от себя жемчужину справедливости, которую носит в своем чистом сердце в соединении с состраданием. Ибо справедливость без сострадания навела бы страх жестокости и была бы скорее несправедливостью, чем справедливостью, а сострадание без справедливости было бы подобно мази, которая не излечивает рану, а вызывает в ней гноение». Такое воззвание к любви, как к источнику всякой правды и всякого блага, проходит через все письма Екатерины к Урбану; но она не довольствуется таким общим наставлением, — она непосредственно касается личных свойств папы и предостерегает его против самого себя: «Смягчите немного, — пишет она ему, — ради любви к распятому Христу эти пылкие порывы, которые вам внушает природа! Святой добродетелью оттолкните природу; Господь дал вам сердце великое по плоти, потому я прошу вас и желаю, чтобы вы изощрялись наполнить его духовной мощью, ибо без последней ваше природное сердце окажется немощным и приведет разве лишь к движениям гнева и высокомерия». При таких порывах становилось особенно щекотливым положение папских советников. В одном из своих писем Екатерина вступается за какого-то монаха Варфоломея, который своею «добросовестной правдивостью задел и рассердил папу». «Это его весьма огорчило, — пишет Екатерина, — так как ему казалось, что он оскорбил ваше святейшество. Умоляю вас любовью Христа распятого: выместите на мне всякое огорчение, которое он вам причинил; я готова принять всякое наказание, которое будет угодно вашему святейшеству». В то же время она просит святейшего отца, если его оскорбит кто-нибудь из сынов его по неведению, «исправить его в его неведении». Этого мало: она не только умоляла папу терпеливо выслушивать наставления и обличения, но доказывала ему, что он обязан, в силу своего положения и человеческой своей немощи, прибегать к помощи и совету других. «Я хорошо вижу, что отец, который управляет большим домом, не может сам видеть больше, чем видноодному человеку. Поэтому, если бы его законные сыновья не позаботились наблюдать за честью и выгодой отца, то он часто бывал бы вводим в обман, — и таково ваше положение, святейший отец. Вы — отец и господин всемирного тела христианской Церкви; мы все находимся под крылом вашего святейшества. По власти вы мощны на все, но видеть вы можете не более всякого другого человека; отсюда необходимо, чтобы сыны ваши видели и соблюдали с искренностью в сердце, без рабского страха все, что клонится к славе Божией, к спасению и чести вашей и паствы, состоящей под вашим посохом. Я знаю, что у вашего святейшества есть большое желание иметь пособников, которые бы вам помогали, но нужно иметь терпение выслушивать их». 

Екатерина была совершенно права, заявляя, что папа желает иметь пособников и ищет их; в особенности хорошо сознавал Урбан VI, какие услуги может ему оказать в этом отношении сама Екатерина. Этот папа, видевший Екатерину в Авиньоне, рассчитывал присутствием девушки, которая при жизни уже считалась святою, освятить свой собственный престол, и потому поручил Раймунду пригласить ее в Рим. Екатерина ответила, что готова приехать, но многие граждане Сиены и жены их так осуждают ее поездки, что она решилась никуда из Сиены больше не отправляться по собственной воле, а потому может приехать лишь по приказанию папы. В силу такого приказания Екатерина и приехала в Рим со своей общиной, и немощная девушка стала там ангелом-хранителем престола Григория VII и Иннокентия III.