XI.  

 

Так исцелилась застарелая рана тогдашнего века — раскол между папою и Римом — и осуществилось главное условие для умиротворения Италии. Однако кровопролитие в ней не тотчас прекратилось; по этому поводу мы снова можем наблюдать любопытное сплетение идеального и земного принципа в римской теократии. Последовав голосу Екатерины Сиенской, которая звала его в Рим, Григорий XI не вполне, однако, ей подчинился. Екатерина приглашала викария Христова занять свое место не для войны, а для мира; верный завету Христа, он должен был побеждать своих врагов не оружием, а любовью; поэтому она требовала, чтобы он вошел в Рим один — как пастырь Церкви, а не как государь, не во главе войска, а с крестом в руках, который составлял его силу и его право и был символом его призвания. 

Но папы давно уже привыкли следовать другому образу, и по примеру Петра, которого они были непосредственными преемниками, предпочитали при появлении врагов вынимать меч из ножен. В ушах Григория XI недаром звучало грозное слово — iterum crucifigi, и он не решался отважиться войти без зашиты в разбойничий стан. Еще в мае он отправил вперед в Италию кардинала Роберта Женевского с новым 10000 войском бретанских наемников, чтобы завоевать отпавшие от него города и посредством гарнизонов удерживать в повиновении покорившиеся. Вскоре после прибытия папы в Рим, 1-го февраля 1377 г., произошло кровавое событие, которое встревожило и привело в негодование всю Италию. Жители городка Чезены, сохранившие верность папе, но выведенные из терпения бесчинствами бретонского гарнизона, возмутились против него и перебили до 300 человек. Кардинал Роберт вызвал тогда английских наемников из Фаэнцы, чтобы наказать Чезену; зная, что им предстоит, большинство жителей, до 8000, бежали из города; оставшиеся в нем 3-4000 были все перебиты без различия возраста и пола. 

Какое впечатление это кровавое событие произвело на Екатерину, тогда уже возвратившуюся в Сиену, неизвестно. Но к этому времени, должно быть, относится одно из самых строгих ее писем к Григорию XI. 

Дав папе наставление «свыше» в важном деле, о котором еще придется повести речь, Екатерина возвращается к вопросу о мире: «Другое же дело, которого требует от вас Господь и в чем Его воля, это то, чтобы вы заключили мир со всей Тосканой, с которой вы находитесь в войне, — домогаясь от всех ваших нечестивых сынов, возмутившихся против вас, не более того, что можно получить от них без войны, но посредством такого наказания, какое подобает отцу наложить на оскорбившего его сына... Насколько вам дорога жизнь, берегитесь нерадения в этом, и не шутите делом Святого Духа, которое вам поручено. Если хотите справедливости, то и сами оказывайте ее. И мир вы обретете, если покинете нечестивую, вредную роскошь, и наслаждение мира, соблюдая одну только славу Господню и то, что подобает Церкви. Вы не бедны, а богаты, держа в руках ключи к небу; кому вы отопрете, тому оно будет отперто; пред кем запрете, для того оно останется запертым; если станете пренебрегать вашими обязанностями, вы подвергнетесь взысканию со стороны Господа. На вашем месте я бы опасалась подпасть Божьему правосудию. И потому я умиленно прошу, именем Христа на кресте, чтобы вы повиновались воле Божией, для того, чтобы не поразила вас эта жестокая кара: "Будь проклят за то, что ты не воспользовался временем и силами, которые Я тебе дал!" Я замолкаю... Простите, простите меня, ибо великая любовь моя к вашему спасению и великая скорбь, когда я вижу то, что противно ему, побуждают меня говорить. Охотно бы я все это сказала вам лично, чтобы вполне облегчить мою совесть. Когда угодно будет ва­шему святейшеству, чтобы я явилась к вам, я прибуду охотно. Поступайте так, чтобы я не взывала от вас к Христу на кресте; ни к кому иному не могу взывать, ибо нет могущественнее Его на земле». 

Скоро Екатерине пришлось лично содействовать умиротворению Тосканы. Она много хлопотала о примирении Сиены с папой, поручала его расположению сиенских послов и просила его быть снисходительным к его дочери, Сиене, которая по необходимости держит сторону его врагов. Действительно, все зависело от главы тосканских городов, от Флоренции, и посредничество между Флоренцией и папою сделалось предметом вторичной духовно-дипломатической миссии Екатерины; на этот раз ее миссия совершилась не по полномочию флорентийской республики; наоборот, по просьбе папы она отправилась проповедницей мира во Флоренцию. Случилось эго так. Уже 17 месяцев тяготел над флорентийцами папский интердикт, как вдруг господствовавшая над республикой коллегия восьми вздумала отменить его собственною властью. Это был крайний последовательный шаг на пути подчинения Церкви светской власти, по которому шла враждебная папе партия. До сих пор она ограничивалась тем, что подвергала поборам церковные имущества и строгим наказаниям духовных лиц, не покорявшихся светской власти; но в область религиозную правительство со своей стороны не вторгалось и, подчиняясь интердикту, признавало известную границу между светскою и духовною властью. Теперь же, отменяя интердикт, флорентийское правительство отнимало у папы духов­ную власть и становилось на его место. К тому же, чтобы отмена интердикта не оставалась пустым словом, правители Флоренции потребовали, чтобы выехавшие из своих городов епископы возвратились туда под страхом пени в 10000 лир, и грозили тяжкими денежными пенями всем священникам, которые отказались бы возобновить богослужение. Следствием этого было большое смущение среди той части населения флорентийского, в котором преобладало благочестивое настроение. Для них было тяжело лишаться богослужения и церковных треб, но еще тяжелее было для них насильственное, принужденное возобновление церковной службы, вопреки запрещению папы, ибо это означало открытый раскол, возмущение духовенства против главы Церкви. 

Один из самых влиятельных приверженцев мира, Николай Содерини, принадлежал, как мы видели, к числу друзей Екатерины. Приехав в Сиену, он говорил ей, что флорентийский народ и все честные люди в городе желают мира; а на вопрос Раймунда, каким способом можно было бы получить его, он указал и на самое средство. По его мнению, для этого было бы достаточно, чтобы так называемые «капитаны» гвельфской партии, воспользовались своим правом и лишили бы должностей некоторых, от четырех до шести, как говорил Содерини, приверженцев войны. 

Вскоре после этого Екатерина отправила своего духовника в Рим с «благими для Церкви начертаниями, если бы только, как выражается Раймунд, они были как следует поняты». Раймунд должен был там остаться, так как был избран приором доминиканской общины в Риме — известного конвента  Святой Марии зорга Мшегуа (по имени храма Минервы, превращенного в церковь Святой Девы). 

По прошествии нескольких месяцев, в конце 1377 г., папа послал за новым приором: «Мне писали, — сказал он ему, — что если Екатерина поедет во Флоренцию, то у меня будет мир». — «Не только Екатерина, но все мы, — заметил на это Раймунд, — готовы идти по воле вашего святейшества, хотя бы на мученическую смерть». — «Я не хочу, чтобы ты туда отправлялся, ибо с тобою они нехорошо поступят; но ей, я думаю, они ничего дурного не сделают, потому что она женщина и потому что к ней относятся с почтением». Вместе с тем Григорий XI приказал Раймунду приготовить к следующему дню буллу и все нужные для посольства Екатерины грамоты. 

Екатерина немедленно отправилась во Флоренцию и там через посредство Содерини вступила в сношение с некоторыми «главными гражданами» и с вождями гвельфе кой партии. В этих усилиях на пользу мира Екатерина встретила затруднение, весьма характерное для истории «божеского царства» в средние века и роли аскетического идеализма. Высокий спиритуализм, в духе которого Франциск основал свой новый орден, не удержался, как мы упоминали, среди францисканцев, вследствие чего между ними образовалось два направления — более умеренное и склонное к сделке с человеческими слабостями, потребностями, — и идеалистическое, безусловно отвергавшее монастырскую собственность. Представители этого последнего направления вскоре стали применять свой принцип ко всей Церкви, требуя от нее отречения от своего имущества и всякой земной власти. Поэтому чем более папство покровительствовало первому из этих направлений, тем резче францисканские энтузиасты стали порицать Церковь и в своем стремлении идеализировать ее; многие из них сделались решительными ее противниками. Таким образом, произошел любопытный факт, имеющий немало аналогий в истории, — а именно, крайний идеализм в Церкви сделался источником ее отрицания и стремления к насильственному ее ниспровержению. Среди францисканцев этого направления партия войны во Флоренции нашла себе неожиданных союзников; восставая против смешения духовного и светского начала в Церкви, они убеждали народ не подчиняться интердикту, так как папа не имеет права из-за политического раздора лишать христиан благ Церкви. 

Сколько раз этот вопрос поднимался в средние века и ставил в затруднение верных и искренних членов католической Церкви! Этот роковой вопрос представился теперь и в жизни Екатерины. Всю жизнь свою она посвятила тому, чтобы высоко поднять над Церковью знамя идеализма и увлечь за собою но этому пути папу; но ее вера в идеализм была так сильна, что она хотела достигнуть его торжества лишь идеальными средствами; поэтому она была возмущена францисканцами, возбуждавшими народ против папы. «Нищенствующие монахи, — писала она, — лгут в своих проповедях и вводят народ в ересь». Она употребила все свое старание, чтобы заставить флорентийцев уважать интердикт, т. е. удержать их в лоне Церкви, — и ей это удалось. 

Наряду с такими стараниями установить духовный мир происходили попытки уладить мир политический. Здесь Екатерина действовала не одна. Вследствие посредничества французского короля и герцога миланского, в Сарцане состоялся съезд уполномоченных со стороны папы и союзных итальянских городов. Соглашение было достигнуто относительно общих условий мира: восстановление всех прежних вольностей папских городов под номинальным владычеством папы и удаление чужеземных легатов. Но денежный вопрос затянул дело. Папские уполномоченные требовали 800000 флоринов в качестве возмещения военных издержек и церковных убытков, уплата которых должна была быть распределена наполовину между Флоренцией и прочими городами. 

Во время этих переговоров Екатерина не оставляла в покое папу, стараясь склонить его своими письмами к уступчивости и миру, В особенности замечательно ее последнее письмо к Григорию XI. Желая папе добиться истинного мира от своих подданных и сыновей и возвратить их под «иго святого повиновения» так, чтобы он мог сам жить в мире и покое души и тела, Екатерина пишет: «Я не сомневаюсь, что по заключении этого мира будет умиротворена вся Италия, все ее города между собою. О, как будет счастлива душа моя, когда я увижу всех соединенными друг с другом узами любви, благодаря святости и милости вашей. Только силою любви устраняется война, которую поднимает человек, возмущаясь против Господа и подчиняясь власти демона... этим только способом, как я вижу, святейший отец, вы победите войну и власть, которую захватил демон в сердцах ваших сынов. Ибо демон не изгоняется с помощью демона, но только силою смирения и кротости вашей вы его изгоните. Только любви и желанием славы Божией и спасения души вы усмирите войны и вражду в их сердцах и возложите горящие уголья на главы ваших мятежных сынов. Так силою милосердия, доброты, святой справедливости и теплого пламени любви исчезнет вражда в душе их, как вода в горячей печи. Да грядет впереди благоволение, отец мой, ибо вы знаете, что всякое творение, имеющее в себе разум, легче поддается любви и доброте, чем иному чему-либо; а в особенности — наши итальянцы. И не знаю я другого средства, которым вы могли бы так хорошо овладеть ими, как этим. Поступая с ними так, вы получите от них все, что захотите». Но прежде чем окончательно состоялся мир в Италии, Екатерине пришлось испытать тяжелый искус, который доставил ей высокое духовное наслаждение, а вместе с тем и горечь. Следуя указаниям Содерини и других флорентийских друзей, она хотела содействовать торжеству партии мира во Флоренции. В этой республике сохранилось, со времени усобиц между гибеллинами и гвельфами, чрезвычайно оригинальное учреждение. Для борьбы со своими врагами гвельфы во Флоренции организовались в стройную силу и поставили над собою выборных старшин. После победы над гибеллинами и изгнания самых могущественных из них, гвельфская организация не была упразднена, и комитет капитанов, постоянно возобновляемый, стал наряду с органами правительственной власти особым самостоятельным и влиятельным учреждением. В XIV в. характер и назначение этого учреждения совершенно изменились. Это было время усиления во Флоренции демократии, представленной так называемыми низшими цехами. В борьбе против притязаний этой демократии комитет гвельфских капитанов стал оплотом новой знати, образовавшейся из зажиточных горожан. После временного торжества демократических элементов во Флоренции недовольство зажиточного класса привело в 1354 г. к замечательному расширению полномочий гвельфских капитанов. Под устарелым предлогом борьбы с гибеллинами и устранения их от правительственных должностей капитанам было предоставлено право посылать предостережения всякому вновь избранному должностному лицу, происходящему от гибеллинов или заподозренному в связях с ними. Такое предостережение должно было побудить избранного отказаться от должности и в случае непови­новения влекло за собою разорительную денежную пеню. Это право безусловной политической цензуры, приобретенное «капитанами», было обращено ими в могущественное орудие своей партии. Особенно часто стали они прибегать к нему в те годы, когда борьба партий усиливалась: так, во время войны против папы, с 15-го октября 1377 г. по 14-е июня 1378 г., предостережение было дано 64 лицам, а по другому известию 90 лицам. Это-то средство имел в виду Содерини, когда говорил Екатерине Сиенской, что удалением 4-6 человек можно дать перевес во Флоренции приверженцам мира. Согласно с его советом и через его же посредство Екатерина стала убеждать гвельфских «капитанов» устранить тех, кто тормозил установление согласия между «отцом и сыновьями». Едва ли пространная апология этой меры в рассказе Раймунда принадлежит самой Екатерине; ученою игрою слов и искусствен­ными оборотами мысли она слишком отзывается школой и выдает авторство ученого доминиканца; выставленные в ней соображения слишком растяжимы и в истории Церкви не раз подавали повод к большим злоупотреблениям, как, например, рассуждение о том, что устранение от власти нескольких граждан было бы не только полезно для сохранения земных благ, жизни и имущества многих людей, но еще более необходимо для спасения душ, которое невозможно без примирения с Церковью. 

Как бы то ни было, Екатерину втянули во Флоренции в борьбу и интриги партий, и она из сферы чистого идеализма, для достижения духовного блага, прибегла к земным средствам; для установления мира она проповедовала не любовь, а поддерживала меру, заключавшую в себе семя вражды. Ей немедленно пришлось испытать на самой себе последствия этой необычайной для нее политики. В кругу ее политических друзей речь шла об устранении лишь нескольких лиц, и гвельфские капитаны поразили своим остракизмом только одного из членов комитета «восьми» — Джиованни Дини, из мелких торговцев, и «немногих других»; но скоро к этому примешались личные страсти; «неблагонамеренные люди» воспользовались удобным средством, чтобы мстить врагам за свои частные обиды, и число устраненных от должностей стало так велико, что по всему городу поднялся ропот. Напрасно Екатерина стала тогда возвышать свой голос против этого и осуждала извращение меры, внушенной миролюбием. 

Расходившиеся страсти уже нельзя было обуздать; руководители военной партии ловко воспользовались общим неудовольствием массы против знати и направили раздражение народа против виновников «аммониций». Взбешенная толпа поднялась и начала разорять и сжигать дома указанных ей лиц, причем некоторые из них были убиты, другие изгнаны из Флоренции и имущество их захвачено. Много «невинных» людей сделались жертвой этих неистовств, и почти все приверженцы мира были принуждены идти в изгнание. Подстрекатели смуты в особенности возбуждали толпу против Екатерины, и по улицам раздавались крики: «Захватим и сожжем злодейку или убьем ее мечом!» Хозяева дома, в котором она жила со своей общиной, требовали, чтобы она удалилась, не желая, чтобы из-за нее их дом был сожжен. Екатерина искала убежища в одном из соседних садов и там предалась мо­литве. Туда за нею бросилась дикая толпа с криками: «Где злодейка, где она?» При приближении убийц Екатерина стала готовиться к «давно ею желанному» мученичеству, и, идя навстречу одному из толпы, который с обнаженным мечом в ру­ках кричал громче других: «Где Екатерина?» — она с радостным лицом стала пред ним на колени со словами: «Я — Екатерина, делай со мной все, что Господь попустит, но именем Всевышнего я запрещаю тебе трогать кого-либо из моих». Остолбеневший пред своей жертвой, исступленный палач воздержался от удара и закричал: «Уйди от меня!» Как бы нехотя отказываясь от того, что она считала высшим земным блаженством — пролить свою кровь за своего Спасителя, она сказала: «Куда мне идти? Я готова пострадать за Христа и за Церковь; если тебе суждено принести меня в жертву, действуй смелее, я никуда не уйду». Тогда палач отвернулся и увел толпу за собою. «Духовные дети» ее, окружив Екатерину, стали поздравлять ее, что она вышла невредимою из рук нечестивых, но она отвечала им со слезами: «О, я несчастная! я надеялась, что сегодня Господь завершит мою славу и, удостоив меня белой розы девственницы, теперь сподобит алой розы мученичества; увы, ради грехов моих я по справедливому суду Божьему лишилась этого блага. Как блаженна была бы душа моя, если бы увидела мою кровь, пролитую из любви к Тому, Кто Своею кровью мою искупил». И долго еще, как видно из ее писем, она не могла простить своему «Небесному Жениху» того, что он «так зло над нею насмеялся», и горевала, что оказалась недостойною запечатлеть своею кровью камень в здании святой Церкви. Вместе с тем она, однако, с блаженством вспоминала о торжественной минуте, когда она в наслаждении чистой совести чувствовала веяние божественной вечности и наступление мученичества за вечную правду. 

Ее приближенные торопили ее оставить Флоренцию и вернуться в Сиену, но она оставалась непоколебимою, хотя флорентийцами овладел такой страх, — как во времена мучеников, — что никто не хотел принять ее к себе в дом. Екатерина была принуждена удалиться в безлюдные места в соседних горах, но как скоро страсти стали утихать, она вернулась во Флоренцию, где сначала скрывалась от ненависти господствующей партии, а потом снова стала публично действовать в пользу мира. Своим же друзьям она поручала просить папу, чтобы он из-за случившегося не откладывал мира, но имел сострадание к душам, обретающимся в глубоком мраке, ее же вывел бы из темницы, так как, пока не состоится мир, она не может уйти оттуда. 

Наконец этот давно желанный мир действительно состоялся. Папа согласился уменьшить сумму вознаграждения до 150 000 флоринов, и в конце июля 1378 г. мир был заключен в Риме. Как была счастлива Екатерина — видно из ее письма из Флоренции к ее друзьям в Сиене: «О, сыны мои дорогие! Господь услышал крик и голос рабов своих, которые так долго взывали пред лицом Его и так долго оглашали мир скорбью над мертвыми Его сынами. Но теперь они воскресли, от смерти вернулись к жизни и от слепоты к свету. О, дорогие сыны мои, хромые грядут, немые говорят, глухие слышат, слепые видят и громким голосом взывают: мир, мир, мир! С великою радостью видим мы, как блудные сыны возвратились к повиновению и милости Отца, и души их умиротворились. Как люди, начинающие прозревать, они возглашают: теперь благодарим Тебя, Господи, за то, что Ты помирил нас с нашим святым Отцом. Снова называют они святым милого агнца — земного Христа, прежде же звали его еретиком и патарянином. Они признают его снова отцом, а прежде его отвергали. Я не удивляюсь этому, ибо туман спал, и небо разъяснилось. Радуйтесь, радуйтесь, дорогие сыны мои, со сладкими слезами благодарности к великому и вечному Отцу!» 

Так, среди тревог и горя, Екатерина увидела исполнение своего самого горячего желания — восстановлению римского епископа на его престоле и связанное с этим умиротворение Италии.