X.  

 

В авиньонском вопросе Екатерина воплощала в себе обе помянутые нами идеи —национальную, требовавшую возвращения папы в его итальянскую столицу, и мировую — католическую, призывавшую римского епископа снова воссесть на престол св. Петра. Екатерина, как мы видели, пришла к убеждению, что примирение Италии с папою может произойди только в Риме, а смрад авиньонских грехов, который она чувствовала еще в Сиене, побуждал ее звать папу в Рим, для исцеления Церкви от ее язв — в ее святой колыбели — на могиле апостолов. Но то, чего она так страстно желала, направляясь к папской резиденции, того именно боялся весь Авиньон, весь папский двор, родная семья папы и, наконец, он сам. 

Престарелые родители Григория XI не хотели отпускать сына в далекий, опасный путь и умоляли его пожалеть их старость; сестры и племянники не желали утратить своего блестящего положения при папском дворе; кардиналы и придворные, почти все французы, не хотели оставить своих роскошных дворцов и удобного житья в Авиньоне ради переселения в Рим, который представлял тогда скорее разбойничье гнездо, чем столицу, достойную главы католического мира; в его развалинах жалко ютилось нищее, одичалое население в 17000 только душ, постоянно занятое кровавыми стычками то между собою, то с феодальными барона­ми в окрестностях Рима. 

Но не Авиньон только противился переезду папы: за ним, можно сказать, стояла вся Франция. «Король, наивно повествует французский летописец того времени, — противился, насколько мог, возвращению папы в Рим, ибо он всегда руководил по своему усмотрению последними папами, так как кардиналы были из его родни и приближенных». Узнав, что Григорий XI помышляет о переселении в Рим, король Карл V отправил к нему своего брата Людовика Анжуйского, чтобы ему это отсоветовать. Французский принц очень искусно исполнил поручение, задев Григория XI за самую чувствительную струну. По крайней мере, известный Фруассар следующим образом передает нам слова, сказанные папе герцогом Анжуйским: «Если вы там умрете, что, по всему вероятию, случится, как говорят мне ваши медики, — римляне, народ тяжелый и предательский, завладеют кардиналами и насильно сделают папой кого захотят». Этот тон запугивания усвоило себе также все французское духовенство, как можно видеть из литератур­ных памятников того времени; один из французских монахов высказал национальный взгляд на римский вопрос в анонимном памфлете в форме проповеди на текст: «Человек некий иде из Иерусалима в Иерихон и впаде в руки разбойников», — причем Иерусалим обозначал Авиньон, а жертвой разбойников являлся папа, переселившийся в Рим. А в другом литературном памятнике жгучий вопрос эпохи был чрезвычайно метко выражен во внушительном разговоре, приписанном французскому королю и папе: «Господин, куда направляешься?» спрашивал король папу Урбана. 

«В Рим», — ответил преемник св. Петра. — «чтобы снова быть распятым?» — спрашивает король. 

Все это не могло не произвести глубокого впечатления на Григория XI; он сознавал, что долг зовет его в Рим, и, может быть, его расположение к Екатерине объясняется тем, что он находил в ней опору против своей нерешительности. Его колебания нисколько не удивительны. Он должен был идти в римском вопросе против всех, кто был ему близок и дорог. Он должен был порвать со всеми своими привычками и удобствами; он родился во Франции, вырос в провансальском климате, среди утонченного французского общества. Он не знал итальянского языка, и Рим был для него местом изгнания; в развалившихся римских дворцах было неуютно и страшно; вредный климат Рима с окрестными пустырями и болотами был опасен для его здоровья; одичалые римляне были непокорны и мятежны; они ждали его, чтобы вымогать у него деньги и льготы, а при их коварстве и предательстве приходилось жить среди них в постоянном страхе; отравленные фиги, от которых, как рассказывали, умер Бенедикт XI пред началом схизмы, пугали воображение и Григория XI. 

И вот Екатерина Сиенская вступает в борьбу со всеми этими личными чувствами, интересами и материальными силами, одушевленная великой идеей, которую она в себе воплощала — идеей римской, а для нее — Христовой Церкви. Исторический смысл, религиозная идея и созидающая сила католицизма были тогда не в папской курии, не в консистории кардиналов, не в сонме раздушенных и одетых в бархат авиньонских прелатов, а в верующей душе и любящем сердце сиенской девственницы. Мы можем судить об этой борьбе по письмам, которые Екатерина посылала папе еще из Италии, а потом, в самом Авиньоне, поддерживая свое устное настояние или возражая на сомнения папы. К сожалению, эти письма не помечены числами, и порядок их может быть установлен лишь по общему содержанию. Почтительно и доверчиво обращается Екатерина к папе, называя его отцом или дорогим отцом; она не старается поразить или застращать папу своими видениями и небесными внушениями, но, зная, как другие его пугают, — утешает и ободряет его. С болью в сердце зовет она папу в Рим: «О, горе мне, отче! — восклицает она в первом своем письме к Григорию, — я умираю с горя и не могу умереть. Придите, придите и не сопротивляйтесь воле Божией, которая вас зовет; голодающая ваша паства ждет, чтобы вы явились занять место вашего предшественника и покровителя апостола Петра. Ибо вы, как викарий Христа, должны пребывать на вашем собственном престоле. Идите же, идите и не откладывайте больше вашего приезда; бодритесь и не бойтесь ничего, ибо Господь будет с вами». «Говорю вам, отец мой во Иисусе Христе, — пишет Екатерина в другом письме, — чтобы вы приходили скорее, как кроткий агнец. Придите, при­дите, придите и не дожидайтесь своего времени, ибо время не ждет вас. Тогда вы поступите подобно безвинному Агнцу, место Которого вы занимаете, победившему без оружия супостатов Своих одною силой Своей любви»... 

Григорий XI не оставался безучастным к таким мольбам. В своем ответе Екатерине он советовался с нею относительно времени и способов переезда. Полная надежды, она ему пишет: «Мой дорогой отец, вы спрашиваете меня насчет приезда вашего; отвечаю вам и говорю именем Христа, распятого на кресте: придите, как только можете скорее. Если можете, приезжайте раньше сентября; если не можете раньше, то не откладывайте приезда далее сентября. И не взирайте на какие бы то ни было противоречия окружающих вас лиц; но придите, как человек мужественный и безболезненный. И смотрите, если вам дорога жизнь, не приходите с силой людскою, но приходите с крестом в руках, как кроткий Агнец. Поступивши так, вы исполните волю Божию; а если придете иным способом, вы преступите ее и не исполните. Радуйтесь, отче, и ликуйте; придите, придите». 

Но не одними красноречивыми мольбами из глубины души своей успела Екатерина действовать на папу: изумительно, как бойко и с каким знанием дела неученая девушка отвечает папе, когда тот переносит вопрос на почву канонического права. Из числа 26 кардиналов 21, то есть все кардиналы-французы, были решительно против переезда. Неизвестно, насколько папа был недоволен этой оппозицией; он, однако, ссылался на нее и оправдывался пред Екатериной своей обязанностью следовать советам кардиналов. Но она не смутилась: «Из письма, которое вы мне прислали, — пишет она папе, — я узнала, что кардиналы приводят вам в пример папу Климента IV, который, когда ему предстояло какое-либо дело, не хотел решать его без совета своих братьев-кардиналов. И хотя бы часто ему казалось, что его собственное мнение полезнее, он, тем не менее, следовал их совету. О, горе мне, святейший отец! Кардиналы ссылаются вам на Климента IV; но не приводят вам в пример Урбана V, который в делах сомнительных, когда не знал, что лучше, предпринимать ли какое-либо дело, или нет, — спрашивал их совета. В деле же, которое было для него ясно, — как для вас ваш переезд, относительно которого у вас нет недоумения, — не держался их совета, а следовал своему собственному мнению, не обращая внимания на то, что все против него. Я думаю, что совесть хороших людей имеет в виду лишь славу Божию, спасение души и исправление святой Церкви, а не себялюбие. По моему мнению, следует держаться совета тех, кто обо всем этом печется, отнюдь же не тех, кто любит только свою собственную жизнь, почесть, имущество и удовольствия, ибо совесть людей клонится в ту сторону, куда влечет их сердце». 

Письмо, из которого заимствованы приведенные слова, одно из самых интересных. Письма Екатерины часто монотонны: в них преобладает одно чувство, которое идет из глубины души, но изливается иногда в однообразных, повторяющихся выражениях. В письме же, которое теперь перед нами, Екатерина подходит к папе с разных сторон, и сообразно с этим изменяется тон письма. 

Своим верным психологическим чутьем она предвидела, что как скоро папа решительно заявит о своем намерении собраться в путь, это вызовет такую единодушную сильную оппозицию, такую всеобщую бурю страха, против которой, может быть, не устоит деликатная натура папы. Поэтому она советует ему прибегнуть к хитрости в святом деле. «Прошу вас именем Христа на кресте, да соизволит ваше святейшество собраться скорее. Прибегните к святому обману: делая вид, что хотите промедлить отъездом, совершите его неожиданно и быстро, и чем быстрее, тем менее времени вы будете в этой тревоге и борьбе». Затем она возвращается к тем, которые хотят опутать папу в своих сетях, и указывает ему на пример зверей, не попадающихся более в сети, из которых успели уйти: «Ведь и вы теперь выпутались из сети их советов, в которую они вас втянули, когда вы отложили переезд ваш. Сеть эту протянул дьявол, чтобы причинить тот вред и то зло, которое и воспоследовало. Но вы, умудрившись под внушением Святого Духа, не впадете более в сеть. Так скорее же отправляйтесь без всякого страха. Если Господь с вами, никто не будет против вас. Господь вас к этому побуждает, так Он же и будет с вами. Идите скорее к вашей невесте <Церкви>, ожидающей вас с побледневшим лицом, для того, чтобы оно снова покрылось румянцем. Не хочу вас более отягощать словами, ибо много имела бы сказать вам. Пребывайте в святой и сладкой любви Божией. Простите мою смелость». 

Все настойчивее становится Екатерина; в следующих письмах ее голос звучит строже; она говорит папе о чувстве долга, пред которым должны исчезнуть все личные соображения и страхи. Духовная сила Церкви как будто перешла от ее владыки к неутомимой советнице его, которая ему писала: «Имея в виду, что робкий человек сам подсекает силу святого намерения своего и благого желания, я молилась и буду молить дорогого и милосердного Иисуса Христа, чтобы Он снял с вас всякий робкий страх и вам оставил лишь страх Божий. Да будет в вас такая сила любви, чтобы заглушить голоса воплощенных демонов и отвратить вас от совета дурных советников, основанного на их себялюбии; насколько я понимаю, они хотят застращать вас, чтобы страхом помешать вашему приезду — говоря вам, что в Риме вас ожидает смерть. Я же говорю вам именем Христа на земле, дражайший и святейший отец, чтобы вы не имели никакого страха пред чем бы то ни было. Приходите с полным спокойствием, уповайте на Христа, дорогого Иисуса, ибо, исполняя то, к чему вы обязаны, вы будете под Господом и никто не дерзнет быть против вас. Вперед, мужественно, отец! Ведь я вам говорю, что вам нечего бояться. Если вы не сделаете того, что вам следует, тогда вам надо будет иметь страх. Вы обязаны прийти; так приходите же. Приходите мирно, без всякого страха. И если кто-либо из домашних захочет вам помешать, то скажите ему с горячностью, с какою Христос говорил св. Петру, когда тот, из участия к Нему, хотел удержать Его, чтобы Он не шел на страдание. Христос обернулся к нему со словами: "Отойди от Меня, сатана, ты Мне соблазн, потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое. Разве ты не хочешь, чтобы Я исполнил волю Отца Моего". Так поступите и вы, дорогой отец; идите по следам Христа, как наместник Его, советуясь с самим собою и укрепляясь в своем намерении и говоря им: "Тысячу раз я лишусь жизни, но хочу исполнить волю Отца моего". Впрочем, здесь дело вовсе не идет об утрате жизни; напротив, вы обретете там жизнь и средство приобрести на­всегда жизнь благодати. Так бодритесь же и не бойтесь, ибо к этому нет повода». 

Екатерине было тем труднее превозмочь влияние противников Рима, что между ними были люди с большим нравственным авторитетом и святой жизни. Один из таких «святых и праведных» людей писал папе, что хотя его переезд в Рим — дело благое, но весьма небезопасное. Пугая папу приготовленным ему в Риме ядом, он советовал ему сначала отправить туда верных людей, которые бы приняли все необходимые меры предосторожности. На человека нерешительного, как Григорий XI, такой совет отсрочить дело и принять сначала разные меры, чтобы предупредить опасность, — должен был произвести сильное впечатление. Екатерина хорошо понима­ла это, и письмо ее, в котором она касается этого совета, проникнуто необычайною горечью и глубоким сарказмом над мнимым «святым праведником». Кроме того, она была глубоко возмущена коварством советника, который под предлогом заботы о папе стращал его и писал, что ему и другим служителям Церкви было бы лучше жить между неверными сарацинами, чем среди народа римского в Италии. «Автор письма к вашему святейшеству, — пишет Екатерина, — поступил подобно тому, как действует дьявол в душе человеческой, который часто под видом добродетели и сострадания запускает в нее яд. 

И в особенности к служителям Церкви применяет он это искусство, ибо видит, что одними пороками не мог бы ввести их в заблуждение. Так именно и поступил, — продолжает она, — этот воплощенный дьявол; письмо его на вид написано человеком благочестивым, на самом же деле оно идет от людей нечестивых, советников дьявола, расхитителей общего блага христиан, противников исправления святой Церкви, радетелей собственной пользы». Легко, однако, заявляет Екатерина папе, будет разъяснить себе, откуда вытекает данный ему совет, и прибавляет: «Мне кажется, что, к чести Господней, вы обязаны это сделать». Она, однако, сама берется разоблачить папского советника, причем смеется над ним, что он еще неопытен в своем искусстве. Ему следовало бы еще поучиться; можно думать, что он смыслит в нем менее, чем малый ребенок. Она указывает папе, что его советник задел самую слабую в человеке струну, в особенности же в тех людях, которые нежны телом и чувствительны к земным привязанностям, ибо такие люди более других дорожат жизнью: «Но я надеюсь, что, по милосердию Божию, вы будете более иметь в виду честь Господню и спасение вашей паствы, чем самого себя, подобно доброму пастырю, который должен положить жизнь за овцы свои». 

Затем, обращаясь к самому совету, который она называет ядовитым, Екатерина продолжает: «Так этот ядовитый человек, с одной стороны, одобряет ваш переезд в Рим, называя его благим и святым делом, с другой же стороны, говорит, что для вас там приготовлен яд! советует послать вперед доверенных людей, которые найдут яд там на столе, должно быть в тех бутылках вина, — прибавляет она еще с большею иронией, — которым отравляют людей постепенно в несколько дней или месяцев, или даже несколько лет. — Но такого рода яд можно найти на столе и в Авиньоне, и во всяком другом городе, как и в Риме; и кроме этого медленного яда, везде, конечно, можно найти и настоящий яд и купить его в обильном количестве, по желанию покупателя. Предлагая послать вперед доверенных людей, советник ваш предполагает, что этим путем божеское правосудие настигнет тех нечестивых людей, которые, по его словам, ищут вашей смерти. Если бы он был поумнее, то ждал бы божеского правосудия над самим собою; ибо он распространяет самый худший яд в святой Церкви, желая помешать вам в том, чего Господь от вас требует и что вы должны сделать. И знаете ли каким способом мог бы распространиться этот яд? Не отправляясь в Рим, а посылая других, вы этим вызвали бы соблазн, мятеж мирской и духовный, так как люди усмотрели бы ложь в том, что является истиной. Объявивши о своем приезде и определивши его срок, а затем не приезжая, вы возбудили бы в сердцах их смущение и грех... Очень изумляют меня, — заключает Екатерина, — слова человека, который восхваляет благость и святость духовного подвига, а затем хочет, чтобы вы из плотского страха не совершили святого подвига. Но не таков обычай служителей Божиих, чтобы они из-за мирского и плотского ущерба отказывались от духовного подвига». 

Нам нет надобности вглядываться глубже в картину духовной борьбы, которую отражают в себе письма Екатерины. Великий смысл этой борьбы заключается в силе глубокого убеждения и идеализма и торжестве их над личными интересами и материальными расчетами. Екатерина Сиенская в Авиньоне воплощала собою совесть пап и папства; как магнит, она невидимо и неудержимо притягивала к себе Григория XI, который понимал свой долг, но не имел силы его исполнить. 

Наконец, она восторжествовала: следуя буквально ее совету, Григорий XI приказал незаметно приготовить галеру, на которой он собирался плыть вниз по Роне; 13 сентября 1376 г. он покинул навсегда свой авиньонский дворец; его сопровождали 15 кардиналов; когда папа, сев на мула, стал спускаться к берегу, старик отец лег поперек дороги, восклицая, что, только переехав через его труп, он будет продолжать свой путь. Но Григорий XI превозмог и это тяжелое испытание с помощью библейского текста, который был неутешителен и жесток для бедного старика. У устьев Роны папу ожидала флотилия генуэзских и французских кораблей, чтобы с почетом сопровождать его. Переезд из Марселя в Геную был очень мучителен вследствие необыкновенно сильной бури; переезд этот, совершающийся теперь менее чем в сутки, продолжался 16 дней. Один из епископов, находившихся при нем, был сброшен волнами в море и утонул. Это неудачное начало снова придало смелости всем, кто проклинал в душе путешествие в Рим. В Генуе приверженцы Авиньона приступили так настойчиво к папе, что он на заседании консистории обещал вернуться назад. Но в Геную же сухим путем, по каменистым тропинкам приморских Альп и Кол-ди-Тенда, прибыла Екатерина. Она «ликовала» и радовалась «доброй твердости», которую обнаружил папа. Сохранилось письмо, в котором она выражает Григорию XI это чувство и благодарит его за то, что он исполнил одну из трех великих задач, возложенных на него божественным промыслом. 

Только в этом письме Екатерина решается говорить с папой о своих беседах с Христом и признается, что настаивала на его поездке в Рим по внушению свыше: «Когда я, как вы мне приказали, молила за вас нашего дорогого Спасителя, Он выразил Свою волю, чтобы я вам сказала, что вы должны ехать в Рим; я же извинилась, признавая себя недостойною служить вестницей такой тайны, и говорила: "Господь мой, молю Тебя, если такова Твоя воля, чтобы он ехал, то Ты воспламени и усугуби его желание". — Дорогой же наш Спаситель, в Своей милости, на это молвил: "Скажи ему непременно, что этоМояволя, чтобы он ехал, и что Я даю ему на это лучшее доказательство: чем более ему будут возражать, противиться, чтобы он ехал, тем более он станет чувствовать в себе такую твердость, которой никто не в состоянии будет лишить его и которой совершенно нет в его характере"». По этому письму можно судить, с каким огорчением Екате­рина узнала в Генуе, что Григорий XI намеревается возвратиться в Авиньон. Но здесь ее влияние было еще более неотразимо; вдали от авиньонского двора, ее свидания с Григорием XI могли происходить чаще и быть продолжительнее. Папа сам посещал ее в женском монастыре, где она жила; она при нем и вместе с ним погружалась в свои молитвы и видения, поднимала его за собою на высоту своего религи­озного экстаза, и папа выходил от нее с новой верой и силой для дальнейшей борьбы с самим собою и всем окружающим его миром. А в этой борьбе все, даже самая природа, были против него. В открытом море буря снова завладела папскими галерами и принуждала его, спасаясь от нее, заходить едва ли не в каждую из мелких гаваней по берегу Лигурии. По прошествии шести недель, проведенных таким образом, папа наконец достиг Церковной Области, но он должен был остановиться в местечке Корнето, на севере от устьев Тибра, так как римляне, отвыкшие от папской власти, не хотели безусловно подчиниться ей. Переговоры продолжались более месяца, и только 17-го января 1377 г. папа совершил свой торжественный въезд в столицу католического мира, приветствуемый из окон цветами и римскими «конспектами», и поздно вечером достиг древней базилики св. Петра, освещенной 18000 лампадок.