I.  

 

Екатерине Сиенской, этой скромной итальянской девушке, принадлежит выдающееся место в истории XIV века, и причина этого заключается прежде всего в том, что ее судьба дает нам возможность проследить на жизни женщины рассматриваемую нами историческую проблему о раздвоении идеи божеского царства и о борьбе, которую это раздвоение вызывало в человеческой душе. Затем, Екатерина Сиенская представляет чрезвычайный интерес в том отношении, что в ней оба начала, коренившиеся в идее божеского царства — отречение от мира и власть над миром, проявляются в необыкновенно сильном и оригинальном развитии. Аскетическое подвижничество Екатерины Сиенской превосходит своею суровостью, своими размерами и, так сказать, физическими результатами все, что можно привести из истории средневекового монашества, и вместе с тем сопровождается замечательными психологическими явлениями, достоверно засвидетельствованными и точно описанными. 

С другой стороны, эта девушка, проведшая многие часы своей краткой жизни в каталептическом состоянии, приобрела такой авторитет над людьми и заняла такое положение в мире, что повлияла на события своего времени и судьбы папства в одну из самых критических минут его истории. Это влияние Екатерины на современный ей мир происходило при особенно любопытных условиях. Чуткая натура женщины делает ее способной воспринимать с особенной живостью новые религиозные и общественные идеи еще прежде их окончательного торжества; и точно так же эти идеи находят еще среди женщин горячую поддержку, когда ряды их приверженцев уже успели поредеть. Так было и в истории аскетического мировоззрения. В XIV веке блеск аскетического идеала начинает гаснуть, вера в него ослабевает, светский образ мыслей и житейские интересы сильно отвлекают людей от небесного идеала: рядом с ним являются другие задачи и идеалы — идея национального государства, возрождение античного образования с его поклонением красоте и философской мысли. Вместе с верой в идею божеского царства падает и авторитет того учреждения, которое призвано его осуществить на земле. В это время хранительницей забытого людьми идеала является девушка, полуграмотная и болезненная, но необыкновенно сильная духом. В ее душе любовь к небесному идеалу разгорается прежним пламенем. Одушевленная им, дочь сиенского красильщика становится учительницей своих духовных руководителей, советницей царей и наставницей пап. Не самолюбие, а любовь руководит ею; но эта любовь дает ей силу и власть над ее собственным изнемогающим телом и над волей других. В силу этой любви она умиротворяет Италию, исцеляет рану Церкви и укрепляет главный устой теократии, возвращая папу из авиньонского плена на престол св. Петра. 

Наконец, еще одно обстоятельство привлекает наше внимание к Екатерине Сиенской — обилие и достоверность наших сведений о ней и ее собственное литературное творчество. Ее житие составлено с большою тщательностью и подробностью доминиканцем Раймундом, бывшим впоследствии генералом своего ордена. Раймунд состоял в последние годы жизни Екатерины ее духовником и знал все ее тайны; кроме того, он пользовался для своей легенды житием Екатерины, составленным ее первым духовником, а также многочисленными точными показаниями ее матери и подруг. В числе других очевидцев, оставивших нам сведения о Екатерине, особенного внимания заслуживает, по живости и глубине отразившегося в его воспоминаниях впечатления, Стефан Маккони, служивший Екатерине нередко секретарем и сделавшийся потом приором знаменитой Картузы Шатртрэ близ Павии. Но если бы мы и не располагали этими биографическими данными, Екатерина Сиенская стояла бы перед нами как живое лицо, симпатическое и величественное, благодаря своей собственной литературной деятельности. В своих молитвах и в так называемом «Диалоге» она оставила после себя памятник своей религиозной жизни; но гораздо большее значение имеют ее письма, которых до нас дошло 373. Здесь, как у Бернарда, достаточно одного перечня лиц, к которым адресованы эти письма, чтобы показать, в какой степени Екатерина Сиенская стояла в центре политической жизни и мировых интересов своего времени. Помимо ее писем к частным и духовным лицам, она обращается здесь к магистратам городов и автономных республик — Флоренции, Пизы и т. д., к королям Франции и Венгрии, к королеве Неаполитанской, к папам Григорию XI и Урбану VI. По своему содержанию эти письма представляют собою богатый источник для личной характеристики автора и для истории его времени; по своему литературному значению и языку они должны быть причислены к классическим произведениям итальянской письменности — безыскусственные письма девушки, поздно выучившейся читать и еще позднее писать, представляют собою один из самых ранних памятников итальянской прозы и, можно сказать, первый классический образчик писем на итальянском языке, так как под влиянием зарождавшегося гуманизма ученые современники Екатерины вели свою переписку преимущественно на латинском языке. Таким образом, сохранившихся данных о Екатерине Сиенской совершенно достаточно, чтобы изобразить полную картину ее жизни в широкой рамке тогдашнего века. Но имея в виду другую цель, мы будем касаться обстоятельств жизни Екатерины лишь настолько, насколько они служат к характеристике ее личности и к выяснению ее роли в общем вопросе, нами рассматриваемом. Эта задача наша облегчена тем, что мы встречаем в Екатерине Сиенской знакомые нам черты: она представляет собою исторический тип, родственный Франциску из Ассизи; она, можно сказать, родная сестра учредителя францисканского ордена. Духовное родство между Екатериной и Франциском объясняется как аналогией среды, из которой они вышли, так еще более временем их жизни. Екатерина и Франциск — это две жемчужины итальянской расы, сложившиеся под влиянием одних и тех же условий в один и тот же фамильный тип. Уроженка Сиены, города южной Тосканы — смежной с соседней Умбрией — Екатерина росла под тем же небом, под впечатлениями той же природы, как и Франциск. По своему происхождению Екатерина принадлежала к тому же классу горожан, не отделенных своим образованием от простого народа. Что же касается до времени ее жизни, то Екатерина родилась 121 год спустя по смерти Франциска, и потому ее жизнь, конечно, развивалась под влиянием его памяти, шла, так сказать, по колее, оставленной им в истории. Руководителями Екатерины были доминиканцы, к ордену которых она потом и причислилась, а доминиканский орден возник одновременно с францисканским, из тех же потребностей и аналогических идей. Религиозность Екатерины носила тот же характер, как и религиозность Франциска; в основании ее лежала та же идея следования за Христом в том самом буквальном и нравственно-идеальном смысле, как ее понимал Франциск. Эта религиозность выражалась у обоих одинаково в беспредельном, жгучем сострадании к ранам и страданиям Спасителя, в неизмеримой за них благодарности и покорности Его велениям, в постоянном личном общении с Ним посредством молитвы, видений и откровений и вследствие этого в экзальтации личной любви, доведенной до высшей степени страсти, на которую способна пламенная и благородная до самозабвения натура. В характере и в оттенках этой любви, однако, неизбежно отразилось различие между мужской и женской натурою. Сквозь религиозную экзальтацию Екатерины слышится девственная любовь к Христу ее чистой и наивной души, и это придает необыкновенную жизненность ее мистическому идеализму. В этом отношении Екатерина не только представляет собою выдающийся тип средневековой инокини, но ее религиозные видения и живые беседы с Небесным Женихом вносят в знаменательную ее жизнь замечательно оригинальную, лично ей принадлежащую черту, психологически интересную и таинственно привлекательную. В виду указанного сейчас коренного сходства между Франциском и Екатериной, как жизнь их, так и посмертная судьба представляют между собою большое сходство. Ее жизнь состояла из подобных под­вигов любви и благотворительности до самозабвения, из таких же явлений аскетического самоистязания и религиозной экзальтации; даже стигматизация повторилась в жизни Екатерины. Подобно Франциску, Екатерина еще при жизни считалась в народе святою и после своей смерти сделалась в Италии народною святою, в самом популярном смысле этого слова. Подобно Франциску, она стала красою и гордостью своего ордена. Доминиканцы воспользовались ее репутацией в народе для того, чтобы доставить популярность своему ордену, более ученому и по своей деятельности стоявшему дальше от народа, чем францисканцы. Таким образом в памятовании Екатерины и Франциска олицетворялся исторический дуализм между двумя родственными и соперничествующими орденами доминиканцев и францисканцев. Но если можно назвать Екатерину Сиенскую по жизни и судьбе родною сестрою Франциска, то нужно прибавить, что, при всем сходстве между братом и сестрою, между ними существует такое различие и даже контраст, какой нередко встречается между членами одной семьи. 

Екатерина не есть простое повторение типа брата и, хотя росла как младшая сестра под влиянием старшего брата, не представляет собою никакого намеренного подражания ему. Это — тот же тип, но более могучий и развитой, более культурный и просветленный разумом. Екатерина одареннее и сильнее духом своего брата. Они оба были неучены; Екатерину в юности не учили даже грамоте, и она стала писательницей прежде, чем научилась писать. Франциск нисколько не тяготился своим отсутствием образования; он довольствовался тем, что узнал из Евангелий о Христе и как будто даже наслаждался своим неведением всего прочего. Екатерина же не только выучилась уже в зрелых годах читать, а потом — тридцати лет — писать; она не только приобрела знание латинского языка настолько, чтобы понимать богослужение и молитвы, но своим проницательным умом усвоила себе до известной степени богословские идеи великого доминиканского ученого; не зная ученым образом Писания, она так умно и самостоятельно истолковывала его тексты, что не раз заставляла смолкнуть своих изумленных духовников; она выработала в себе более обширное и свободное воззрение на Церковь и папство и ясно сознавала необходимость реформы, а также и путь к ней. Превосходя своего духовного брата умом, Екатерина стояла выше его и по энергии характера. У Франциска была женственная натура, в его характере преобладали кротость и смирение; у Екатерины с женской страстностью и способностью беспредельно любить соединялись мужественная воля и энергическая решимость; в критические, опасные минуты росли ее силы и укреплялась ее энергия; своею неустрашимостью и настойчивостью она превосходила всех окружавших ее мужчин и потому служила им примером и направляла их деятельность. Франциск не умел влиять на других иначе, как своим примером и симпатичностью своей натуры; он имел потребность повиноваться другим и, сделавшись основателем нового ордена, назначил для самого себя духовного руководителя, или гвардиана. Екатерина невольно всеми повелевала, и даже собственные духовники ее часто и охотно ей подчинялись; ее непосредственное, личное влияние было неотразимо как на близких, так и на чужих, подходивших к ней с недоверием и недоброжелательством. Идеализм Франциска имел характер пассивный, страдательный; он инстинктивно чувствовал материализацию современной ему Церкви и мирской характер тогдашнего папства; но, как смиренный сын Церкви, он не поднял голоса против явного зла и искал спасения от него в собственном крайнем спиритуализме и в проповеди безусловного нищенства, смирения и любви. Екатерина была более высокого, творческого характера; она не была в состоянии, ограничиваясь пассивною ролью, только молиться и проливать слезы за Церковь. К тому же она жила не в эпоху торжествующего папства, а в век, когда гордому зданию римской теократии грозило падение и когда сам кормчий покинул челнок св. Петра на произвол бурь и волн. И потому если в жизни Франциска исключительно преобладает аскетическое начало, то в жизни Екатерины оно восполняется другим, ему противоположным: и контраст между отречением от мира и руководством мира, переход от созерцательной жизни в келье среди видений и экстазов к деятельной жизни в мире проявились с особою наглядностью и захватывающей трагичностью в судьбе этой с детства нареченной «невесты Христовой». 

При дальнейшем изложении жизни и деятельности Екатерины, еще полнее выяснится ее сходство с Франциском и различие между ними; сходство, обусловленное национальностью и эпохой, общностью цели и призвания и, наконец, исторической преемственностью, — различие, вызванное условиями пола, личною индивидуальностью, обстоятельствами эпохи и историческим призванием.