II. ЦЕРКОВЬ И ГОСУДАРСТВО  

 

Русская Церковь нуждается в независимости. Она сама это чувствует; только напрасно она надеется, что расторгнет оковы собственными силами. Первое условие ее независимости - примирение с главою Римской Церкви. Чтобы представить эту истину во всем ее свете, надо показать, что между независимостью Русской Церкви и ее единением с Римскою существует тесная, внутренняя связь, основанная не на случайных обстоятельствах, но на самой природе вещей. 

Церковь, учрежденная Иисусом Христом, есть единая и соборная. Этот двоякий признак ее проявился в торжественный день Пятидесятницы, когда апостолы, находившиеся вместе в Сионской горнице, исполнились Духа Святого и начали говорить на разных языках (Деян 2.4). Апостолы составляли тогда одно духовное тело; Дух Святой, сошедший на них с полнотою даров Своих, был один и тот же; Он озарил их умы одними и теми же лучами, воспламенил их сердца одним и тем же огнем и, говоря их устами, вложил в них одно и то же учение. Таково было первое и торжественное проявление церковного единства. 

С ним вместе проявился и вселенский характер Церкви. Апостолы проповедуют одни и те же истины на разных языках, и представители разных племен, приведенные Провидением в Иерусалим на их чудесную проповедь, дивятся тому, что слышат ее на языке себе понятном (Деян 2.8). Мало-помалу апостолы рассеиваются по вселенной, возвещают благую весть во все концы земли, начав с Иерусалима, и таким образом передают новорожденной Церкви дар всемирности, проявившейся уже в день Пятидесятницы. Церковь распространяется, умножается, но остается единою, потому что остается по-прежнему телом, одушевляемым Святым Духом. 

Истина едина и повсеместна. Итак, удивительно ли, что единство и всемирность принадлежат к отличительным чертам общества, обязанного преподавать истинное учение всему человеческому роду? Но род человеческий разделен на множество народов, и в этом-то раздроблении Церковь встречает сильную препону. Общество связуется живою речью. Естественно, что люди, говорящие одним и тем же языком, связаны между собою теснейшими узами, нежели разноязычные. Искони был один язык (Быт 11.1). В наказание за гордость, замыслившую воздвигнуть Вавилонский столп, Бог смешал язык строителей, с того времени пошло и различие языков. Святые Отцы часто говорят об этом событии, выставляя противоположность между Вавилоном и горницею, где пребывали вкупе апостолы в ожидании Святого Духа. Там — несогласие, беспорядок, здесь — согласие и благоустройство. Но из того, что ученики Христовы имели одно сердце и одну душу, что они пребывали единодушно в молитве, вовсе не следует, чтобы не долженствовало существовать никакого различия в языке, следует скорее противное. Церковь явилась на земле не для того, чтобы уничтожить различие племен и наречий, но чтобы ввести новое, высшее и совершеннейшее единство, в котором было бы просторно всем языкам и всем народностям. Наперсник Христов созерцал в тайновидении бесчисленную толпу избранных из всех языков, племен и народов (Откр 7.9); что Иоанн Богослов зрел на небе, то воинствующая Церковь осуществляет на земле. 

Итак, разноплеменность вовсе не нарушает единства Церкви; однако же это разнообразие никогда не должно вредить великому закону церковного единства. Эти два начала, конечно, совместны, несмотря на то, они могут быть и во взаимной борьбе: порою дух народности может преступить указанные себе пределы, взять перевес над духом вселенским и даже расторгнуть церковное единство. Остановимся здесь и посмотрим на Церковь с иной точки зрения. Мы сказали, что Церковь должна быть единою и соборною, или всемирною; этого мало: она должна еще быть независимою. Иисус Христос, Верховный Владыка неба и земли, возложил на нее обязанность указывать человеку путь спасения, Он поставил ее непогрешимою учительницею Своего закона и вверил ей Свои Божественные Таинства. Итак, Церковь обязана выполнить должность, возложенную на нее Самим Божественным Основателем, она должна окончательно решать, что истина и что ложь, что правда и что неправда, допускать к принятию Таинств или не допускать, издавать законы, обязующие совесть своих духовных чад, блюсти за выполнением своих уставов и, в случае нужды, карать законопреступников. Для основания Церк­ви Спаситель и Господь наш Иисус Христос не нуждался в соизволении мирских властей, и Церковь, получив власть свою от Него одного,пользуется ею с полною независимостью. 

Как единство Церкви не вредит разноплеменности, так и ее независимость ничуть не противна правам государства и правительства. Но и здесь опять борьба возможна, потому что эти два начала также соприкосновенны, и мирская власть, вышедши из своих пределов, может сделаться грозною для свободы Церкви. Итак, с одной стороны, единству Церкви угрожает непомерный дух народности, с другой, ее свободе грозят притязания и посягательства светской власти. 

Независимость Церкви и ее единство, очевидно, не одно и то же, тем не менее справедливо и то, что на деле они себя взаимно охраняют. Как скоро частная Церковь ослабляет узы, связующие ее с Церковью Вселенскою, ее независимость в опасности, и наоборот, когда Церковь теряет свою независимость, вскоре за тем узы единства в ней слабнут и даже совсем разрываются. В первые века христианства опасаться было нечего. Римская империя поглощала своим всемогущим единством все частные народности, одну за другою. Она служила в том, хотя и бессознательно, Промыслу Божию и приготовляла путь евангельской проповеди и учреждению христианского общества. С другой стороны, языческие императоры, смотревшие на христианское вероисповедание как на преступление, достойное смертной казни, силились утопить Церковь в крови собственных ее чад, но недумали управлять ею. 

С обращением Константина Великого и основанием Константинополя открывается новая эпоха, и вскоре за тем начинаются посягательства как на единство, так и на независимость Церкви, о которых мы говорили выше. Но посягательства эти несут на себе особый отпечаток и возникают среди обстоятельств, которых не должно терять из виду. 

Римская империя делится надвое, обе части с каждым днем отделяются одна от другой более и более и становятся не только чуждыми одна другой, но даже и неприязненными. Греческая народность, сначала подавленная римскими завоевателями, снова приобретает прежнюю независимость и противостает народности римской, сделавшейся общим достоянием всех частей Западной империи. Вскоре проявилосьв Церкви влияние мирской политики, национальной ненависти, разнообразия племен и обычаев, так что мало-помалу стали уже различать две Церкви, Восточную и Западную, Греческую и Латинскую. Впрочем, эти оттенки были сначала слабы, они еще не расторгали церковного единства, Церковь делилась на две половины, как и сама империя. 

Тогда Восток не достиг еще той неподвижности, в которую впал он впоследствии. Напротив того, там-то именно и сосредоточивалась умственная деятельность и жизнь, можно даже сказать, что на Востоке, более нежели где-нибудь, видно было самое величественное развитие всемирной истины, нашедшей там, против нападений лжеучителей, целую рать учителей правоверия, которых глубокою наукою и блестящими победами справедливо гордится Церковь. Для них мало было того, чтобы побороть заблуждения противников тяжкими анафемами, учеными творениями, непрестанною проповедью, они влагали в уста народа духовные песни, в которых все учение Церкви содержалось вкратце и ересь опровергалась открыто. Вот отчего греческое богослужение несет на себе отпечаток богословский, догматический и содержит бесчисленные орудия против лжеучения. 

Когда же подумаешь, что блеск и слава древней Галликанской Церкви могли обаять некоторых ее членов до того, что они упустили из виду гармоническую соразмерность Церкви Вселенской, тогда становится весьма понятным ослепление Церкви, даровавшей миру Афанасия, Кирилла, Златоустого, Василия и столько других церковных Учителей, сделавшихся истинным украшением и славою Вселенской Церкви. Таким образом, понятно, отчего греки, увлеченные удивлением и любовью к своей Церкви, не оградили себя от искушений народной гордости. В то же время и константиноградские правоведцы, совращенные началами законодательства языческого, не умелини разграничить духовной власти от мирской, ни определить отличительных принадлежностей епископа внешнего и епископа внутреннего. Под влиянием подобных обстоятельств проявилось направление, начавшее вскоре угрожать независимости и единству Церкви. Дела церковные стали смешиваться с гражданскими, церковное управление захотели сосредоточить в столице Восточной империи, ЦерковьГреческая становилась более и более национальною, поместною и отделялась от Церкви Вселенской, духовная власть сосредоточивалась в руках цареградского владыки, а он в свою очередь стал более зависеть от светской власти. 

Кто не видит в этих проявлениях сходства с теми, коими некогда Ришер и Февроний (Имеется в виду Эдмонд Рише, 1559-1631 французский богослов и религиозный деятель. В своих трудах защищал учение о самостоятельности Галликанской Церкви) хотели было одарить некоторые страны? Как назвать такое стремление? До сих пор ни одно выражение неполучило еще права гражданства: для большей ясности и краткости мы назовем это стремление византийством.  

Противопоставлять всеобъемлющему духу Вселенской Церквидух народности, сосредоточивать управление национальной Церквив руках одного иерарха или Собора иерархов, покорного мановению мирского главы, и в тоже время ослаблять по возможности узы, связующие эту Церковь с Соборною, Вселенскою, — вот что проявилось впервые в Византии и что мы разумеем под именем византийства. Церковная история показывает, что направление такого рода может существовать довольно долго, и даже в большем размере, не разрывая вполне единства: так было на Востоке. Византийство гораздо древнее раскола, но так как зло росло с каждым днем, то от времени до времени бывали настоящие разрывы; эти разрывы, повто­ряясь неоднократно, приняли наконец характер той неизменности, которую мы видим в настоящее время. 

С падением Восточной и Западной империи и обе половины Вселенской Церкви, известные под именем Церкви Греческой и Латинской, Восточной и Западной, являются в ином виде. Впрочем, эти названия не совершенно точны. И в самом деле, пока Римская империя была раздвоена, их можно было употреблять, потому что они выражали взаимное положение обеих половин Церкви, равно как и язык, господствовавший у той и другой в службе, в законах и в творениях их Учителей. Но теперь совсем иначе, теперь существует только одна Церковь, а именно подвластная Папе, она раскинулась по всему лицу вселенной, на севере и на юге, на востоке и на западе. К ней принадлежат народы, говорящие на всяких языках, ее единство таково, что допускает все обряды, и название западной, латинской ей более не идет. 

Есть и другая Церковь, выдающая себя за преемницу Церкви Греческой, Восточной, но как она отлична от прежней! В древнем Александрийском Патриархате она теперь считает только 5000 последователей, в Иерусалимском — 25000, а в Антиохийском — 50000; всего, следовательно, только 80 000 в трех из четырех обширнейших Патриархатов, имевших в древности такое множество иерархов. Цареградский Патриархат, правда, многочисленнее прочих, да и в нем какой упадок! По мере того как народы и государства перестают зависеть от цареградского падишаха, они провозглашают в то же время и независимость своих Церквей от власти цареградского Патриарха, так что, если судить только по настоящему состоянию этих четырех Патриархатов, выходит, что на самом деле не осталось почти ничего от древней Восточной Церкви, некогда столь цветущей. Вот к чему привел ее византийский дух, обративши ее в Церковь поместную, областную, государственную, он лишил ее всякой самостоятельности, разорвал союз ее с Церковью Вселенскою и наконец нанес ей смертельный удар. Она перестала приносить плоды и цветы и иссохла, как умершее дерево. И неудивительно: могло ли быть иначе с ветвию, отделенною от своего ствола, лишенною животворных соков? Не раз пыталась она воссоединиться со средоточием единства, напрасная попытка! Чтобы сообщить этому громадному телу струю Божественной, сверхъестественной жизни, надо было не только восстановить внешнее общение, ко кроме того извлечь смертоносный яд византийства, оставшийся в ее недрах. Не надо забывать, что византийство не раскол, а дорога к расколу, точно так как яд не смерть, но причина смерти. Византийство имело в виду одно: торжество Греческой Церкви, греческой империи, греческой народности. Этим видам пожертвовало оно и церковным единством, и собственною независимостью, а из возникшей отсюда борьбы вышло что? Падение Греческой Церкви, а с нею и падение греческой империи и греческой народности. 

Но чтобы не допустить эту древнюю и знаменитую Церковь до конечной гибели, Господь возбудил новый народ, предназначив ему, по-видимому, восстановить ее в прежнем блеске. Народ этот — славяне. Три четверти славян принадлежат к восточному обряду, с тою только разницею, что их церковный язык родной, славянский. Кого не поразит отличие отрасли славянской от греческой, хотя та и другая одного и того же обряда? В одной — многочисленность, сила, крепость; в другой — скудость, немощь, дряхлость. Из одних статистических показаний противоположность делается уже осязательною. 

Всех христиан восточного обряда, славян, греков, молдаван, валахов, грузин и т.д., насчитывают до семидесяти миллионов. Из них около шестидесяти славян; а если вычесть из остаточных десять или двенадцать миллионов всех тех, которые не греки, то число греков окажется очень незначительным; славяне же восточного обряда принадлежат по большей части России. Итак, России суждено восстановить древнюю Восточную Церковь. 

Посмотрим теперь, как она выполняла до сих пор свое призвание. Мы видели, что византийство погубило и Греческую Церковь и греческую империю; посмотрим теперь, сумела ли предохраниться от него Русская Церковь и русское государство. Россия приняла христианскую веру из Константинополя, и первоначально духовенство ее было греческое. По-видимому, она должна была совершенно покориться влиянию византийского духа, вышло иначе: разного рода обстоятельства помешали Церкви Византийской поглотить Русскую. 

Во-первых, греческие императоры не имели никакой власти над киевскими князьями. Притом резкая противоположность между греческою и славянскою народностью поставила Русскую Церковь в совсем особенное положение. Кроме того, занимая между митрополиями, подчиненными цареградскому Патриарху, шестидесятое или семидесятое место, Русская Церковь могла, кажется, иметь довольно глубокое сознание в том, что она только член Церкви Вселенской. Наконец, прибавим и то, что в те отдаленные времена русские князья питали к своей Церкви особенное благоговение, и едва ли были склонны к посягательству на ее права. 

При таких благоприятных обстоятельствах независимость Русской Церкви держалась до XII и даже до XIV в. Конечно, и здесь, как везде и всегда, встречаешь порою частные посягательства, но говоря вообще, этот период носит на себе печать самостоятельности. Монастырей множество, духовенство в чести, ограждено большими льготами, богато, заведует своими имениями свободно. Можно даже сказать,что Русская Церковь увлечена была в раскол как бы случайно. Киевские митрополиты зависели в иерархическом отношении от Царь-града. Когда Византия отторглась от Рима, удар постиг, разумеется,и Киев и отделил его от средоточия единства, но русские оставалисьеще долго чуждыми страстям греков, так что разъединение Церкви Русской и Римской было, так сказать, внешнее, наружное. 

Между тем византийское духовенство старалось внушить русскому свои предубеждения, свою ненависть к латинянам и успело в своих стараниях. Русская Церковь уединялась более и более, и когда московские князья стали посягать на свободу своей Церкви, тогда онане могла уже рассчитывать ни на кого, кроме самой себя. До сих пор еще не написана печальная и трогательная история борьбы Русской Церкви, отделенной от Запада и постоянно предаваемой Востоком, с возраставшим властолюбием московских великих князей и государей. В этой истории есть прекрасные страницы, ибо хотя Церковь Русская и пала, однако же пала не без битв и не без славы. 

Иван III признавал, если не личным убеждением, то, по крайней мере, своим потворством и в лице своих клевретов ересь, коей целию было просто заменить христианский закон иудейским. Сам митрополит Московский был из числа приверженцев этой секты, прозванной жидовствующими, несмотря на то, Русская Церковь нашла в себе ещестолько твердости и сознания свободы, что осудила это нечистое учение, хотя оно и находило себе покровительство под сению царского трона. 

При Иване Грозном, который так похож на Генриха VIII, видимто же. Когда он лил рекою кровь собственных подданных и попирал ногами церковную власть из удовлетворения своим страстям, митрополит Московский Филипп высказал государю правду без боязни, с апостольскою свободою, и не усомнился запечатлеть укоры пролитием собственной крови. 

Между тем Церковь теряла свои права более и более, и когда Годунов пожаловал московского митрополита Патриархом (1588 г.), вся цель его была даровать царю более могучее и послушное орудие. Народные смуты 1612 г. расстроили планы Годунова. Тогдашняя революция, вознесши на престол новую династию и положив новые основы всему государственному устройству, благоприятствовала церковной свободе и независимости. 

Юный Михаил Романов избран был на царство единственно ради своего родителя, Филарета, возвышенного в свою очередь в патриаршеское достоинство. С тех пор патриаршеская власть стала в противовес власти самого царя покровительствовать свободе Церкви. Правда, и тогда Русская Церковь не возвратила себе всех потерянных прав, однако же она имела, по крайней мере, средства защищать себя и требовать все подобавшее себе. Она нуждалась во внутреннем преобразовании, такое предприятие было тогда не свыше силдуховенства и потому казалось возможным. И в самом деле, онобыло начато патриархом Никоном, одним из замечательнейших мужей, каких когда-либо произвела Россия. Борьба Никона с царем Алексеем Михайловичем была долгая и драматическая. Восточные Патриархи, по своему обычаю, предали Русскую Церковь за деньги. Никон пал — с ним пала свобода и независимость русской Церкви, с того времени борьба сделалась невозможною, и вот уже около двух веков, как Россия снедает горькие плоды торжествующего византийства. 

Уничтожение патриаршества, учреждение Синода, духовный регламент, посредством которого Петр I возмутил всю Церковь под предлогом управления оною, похищения Екатерины II, одним словом, все деяния русского правительства, противные правам и свободе народной Церкви, заключались в осуждении Никона, как в зародыше. Вместе с длинным рядом беззаконий идет не менее длинная цепь небесных кар. Династия, гнавшая Никона и уничтожившая патриаршеское достоинство, исчезла. Духовенство и дворянство, частию виновники, частию сообщники вопиющих неправд, получили заслуженную мзду, а конец еще не пришел. Раскаяния нет, удовлетворения нет; кары еще будут. 

Я знаю, в настоящее время видно в умах движение в пользу освобождения Церкви. Это хороший знак, и я рад ему от всего сердца. Но мы не лелеем тщетные мечты и выскажем смело всю истину. Византийский дух не только не ослаб в России, но еще крепнет со дня на день. При виде некоторых членов русского духовенства и малочисленных приверженцев церковной свободы, шепотом поговаривающихо своих заветных несбыточных надеждах, не надо упускать из виду других явлений. Церковь и государство, начало духовное и началонародное, сливаются в одно более и более. Мы поговорим об этом после, в главе IV, когда коснемся успехов революции в России, а теперь должно сказать кое-что о настоящем положении русского духовенства и о роли, которую оно могло бы играть в деле конечного воссоединения Русской Церкви с Римскою.