Символ 4/1980   

 

ПИСЬМА И. С. ГАГАРИНА 

И. В. КИРЕЕВСКОМУ

16/28 октября 1842 г. 

 

Если бы я внимал единственно голосу благоразумия, я должен бы страшиться сильного подкрепления, которое мой противник получает в Вашем лице, но мне кажется, что вопрос нас занимающий так важен, что нет места робости и самолюбию и что каждый должен почитать себя счастливым, если он имеет случай быть орудием истины. Итак, позвольте мне, прежде нежели отвечать на Ваше письмо, порадоваться счастливому стечению обстоятельств, давшему мне случай переписываться с Вами. 

При том я должен Вам признаться, что когда я обращаю внимание на совокупность Ваших мнений, Ваших верований, мне кажется, что число тех из них, в истине которых мы согласны, несравненно превышает число предметов нашего разномыслия и я не могу искоренить из своего сердца твердого убеждения, что мы связаны узами основных и глубоких истин, а разделены обстоятельствами внешними и случайными. Вопрос между нами может быть заключен в пределах истории и внимательный разбор должен отделить факты от призраков воображения. 

Вот почему я с радостью приметил, что в первом спорном между нами предмете, в вопросе о властолюбии Пап, Вы соглашаетесь, что "действительность властолюбивых причин в уклонениях Западной Церкви может доказаться только подробным разбором самого дела". 

Но с другой стороны Вы присовокупляете к тому, что возможность сих причин Вам кажется достаточно доказана. 

Я не могу безусловно согласиться на сие приложение, еще менее на объяснения, на которые Вы опираете оное. 

Мне кажется, что здесь между нами недоразумение и посему я долженпросить у Вас позволения войти в некоторые подробности. 

Я охотно соглашаюсь, что на кафедре Римской могли сидеть властолюбивые, готовые воспользоваться мнениями, обстоятельствами, даже предрассудками, чтобы распространить власть свою над народами и употреблять ее во зло для своих личных выгод. Решение сего вопроса принадлежит истории и я никак не имею намерения предупредить Ваши суждения. Но из сего никак не следует, чтобы властолюбие Пап могло быть причиною их власти; иными словами: желание власти в Папах изъясняет ли признание сей власти церковью, государями и народами? - мне кажется не изъясняети изъяснить не может. 

Не надобно забывать, что власть Пап резко отличается от властивсех владык земных. Я не говорю уже о нашем времени, но изберитевека сильнейшего ее развития, при Григории VII, при Инокентии III. Как бы чрезвычайна, как бы обширна она ни была над людьми, над царями, над народами, какими злоупотреблениями она ни была сопровождена, всегда она имеет необходимым источником убеждение (истинное или ложное это другое дело, но убеждение) всеми принятое, что Папа есть наместник Христа на земле. 

Какое бы ни было властолюбие Пап, оно не имело бы случай проявиться, если бы сие убеждение не существовало вокруг них. Напротив, как скоро Вы принимаете сие убеждение, не за истину, я от Вас этого не требую, но за факт исторический, за предрассудок, если Вам угодно, то Вы должны согласиться, что чем люди, проникнутые сим убеждением, будут добросовестнее, чем более они будутпитать Веры и Любви к Христу, тем менее они будут противитьсясловам Его наместника, тем охотнее будут покоряться его голосу, тем чаще сами будут прибегать к его решениям. 

Вследствие сего убеждения могли и Папы предаваться своимстрастям, и чтобы открыть поле их властолюбию, необходимо предположить прежде общее убеждение, что Папа наместник Христа на земле. 

Потом Вера могла быть теплее в одном веке, нежели в другом, могли остыть в одном или другом народе страсти человеческие, могли иметь более или менее силы, все это подлежит сомнениям. Вопрос не в том, какие последствия, какие заключения народы или сами Папы извлекли из сего убеждения, что Папа наместник Христа, но откуда именно сие убеждение взялось? 

Если искать причину в властолюбии Пап, надобно приписатьих властолюбию изобретение, распространение и утверждение общепринятого на Западе мнения, что св. Петру сделаны были от Господа особенные обетования, вследствии которых Епископ Римский, его преемник, видимая глава Церкви, земный наместник Христа, что его кафедре принадлежат особенные права, не принадлежащие никакой другой кафедре в Церкви; надобно приписать властолюбию Пап толкование слов Спасителя: ты еси Петр паси овци Моя и пр. ипр. одним словом, надобно приписывать властолюбию Пап изобретение догмата. 

Я умалчиваю о всех других невероятностях сего предположения, но как изъяснить согласие Церкви, то есть прочих Епископов? 

Я знаю, что Вы отвечали на сии возражения и должен даже признаться, что отвечали с большим искусством. Но позвольте Вам сказать, что Ваши толкования меня не удовлетворили. 

Вы не отличаете власти духовной от светской и смешиваете отношения Епископов к Папе с отношениями их к властителям земным.  

Что в борьбе против правителей мирских Епископы находили в Папе не соперничество, а помощь и силу, я оспаривать не стану; пример всех Епископов, отделившихся от Папы, достаточно доказывает, что власть светская не находит в духовенстве истинного сопротивления своим прихотям, как скоро оно прервало общение с Римом. Но должно ли из сего выводить, что Епископы западные показывалисмирение и покорность Папе в делах духовных и церковных, признавали права ему не принадлежащие по их собственному сознанию, единственно с тем, чтобы вознаградить сию уступчивость в делах церковных большею властью в делах светских, что низкою подлостью к Папе они покупали право на высокомерие с властителями земными? 

Но Вы сами себя опровергаете, ибо Вы оспариваете их покорность Папе в делах церковных. 

Вы говорите, что "в последствии времени, когда власть папская, беспрестанно увеличиваясь, начала уже стеснять власть высшего духовенства, тогда мы видим в нем постоянное стремление ограничить права своего первосвященника... что на всех Соборах, до Тридентского влючительно, Епископы желали преобразовать Церковь в голове и членах". 

Из сего я заключаю, что по крайней мере, в то время, личные выгоды Епископов были противны выгодам Пап. Почему же вместо того, чтобы принять на себя трудную обязанность ограничивать власть духовную земного наместника Христа, они не открыли тайны, давно ими хранимой из властолюбивых видов и не объявили просто, что Папа совсем не наместник Христа, что он не наследовал обетований, сделанных Спасителем святому Петру и что до сих пор принятое толкование совершенно ложное? Но нет, и требованием преобразовать Церковь в голове и членах они еще яснее подтверждали, что в их убеждении Папа есть действительно видимо Глава Церкви. В сем отношении любопытно положение Галликанской церкви относительно Папы. Под предлогом защиты местных церквей и епископов против злоупотреблений власти папской, она ухитрялась всяческими возможными способами заключить оную в самых тесных пределах, но в самой жаркой распре, в вековых спорах, никогда не вздумала она не признавать в Папе Главу Церкви, преемника св Петра, наследника обетовании Христа и наместника Его на земле. 

Вы говорите, что влияние Епископов было задавлено сильнейшим — я не знаю, подразумеваете ли Вы здесь влияние Пап или монашеских орденов. Но как бы то ни было, единственная сила, которая может изъяснить общее убеждение всех Епископов — сила доказательств. 

Но если нельзя изъяснить согласие Церкви и народов властолюбием Пап, нельзя ли изъяснить сие всеобщее убеждение властолюбивымдухом страны и времени? Иными словами — если Папы не были единственными виновниками своего величия, нельзя ли по крайней мере сказать, что они были главным орудием духа Западного мира? Ибо, если я не ошибаюсь, вот собственно пределы, в которые Вы заключаете Вашу мысль. Вы упоминаете о стремлении умов, о подложных Декреталиях, о древнем Риме, о потомках мироправителей, о следах язычества и пр. 

Вспомните, что все сии причины давно исчезли, — как же Римская кафедра стоит неколебима, если время разрушило ее основания. Если Декреталии Изидора были причиною власти Пап, как не исчезласия власть, когда уличили декреталии в подлоге? Если стремление умов могло воздвигнуть власть Пап, — вот уже несколько веков, как она обратилась на совсем противоположную сторону, — какже оно бессильно низвергнуть то, что оно соорудило? Потомки мироправителей не похожи на своих предков, древний Рим порождает только антиквариев, а связь существующую в наше время между властью Пап и следами язычества мне кажется довольно трудно показать. Я ограничусь примечанием, что следы язычества были почти изглажены совершенно в средних веках в набожной Европе, но взятие Константинополя турками и прибытие греческих ученых с большим количеством древних рукописей распространило в Европе языческие понятия и были причиной той примечательной эпохи, которую по какому-то странному ослеплению назвали эпохой возрождения, между тем как она была возрождением только языческого духа, породившего вскоре Реформацию и Революцию и потрясшеювесь христианский мир. Латинский Запад вправе был сказать: timeo dando set dona ferentes. 

Вот источник языческого духа, проникнувшего Европу впоследние столетия, а не Рим, которому Вы приписываете оный, припоминая, что "Церковь Римская возросла на развалинах языческого Рима, проникнутого так сказать до самою корня своего страстию преобладания и духом господства над Вселенною". 

Действительно, кого не поражало всемирное обладание языческого Рима, замененное всемирным духовным владычеством Рима христианского! Но когда хотят меня уверить, что Римский первосвятитель — дряхлый сын гордого завоевателя, когда хотят меня уверить, что сохранивши хищнические склонности отца, но слишком слабый, чтобы подражать ему, он вместо силы прибегает к хитрости, когда хотят меня уверить, что в продолжении почти 3000 лет вселенная предана то ударам, то козням одного города, я подымаю ввысь мои взоры и над развалинами сильнейшей державы в мире вижу неколебимый крест. 

Тогда прошедшее становится понятным моим глазам: водимые незримою рукою, Римляне спешили покорить мир к определенному часу и как скоро кончили возложенный на них труд, исчезли, как наемник, получивший свою плату, оставляя Церкви Божией вечный град и землю покоренную законам и языку. Из этой груды камней, некогда здесь взгроможденных невидимою силою и потом обращенных в прах, из этой груды камней выходит внятный голос: Каменіе возопіют! 

Но чтобы оценить силу совокупного стечения обстоятельств, которому Вы приписываете образование церковной Монархии пап, не надобно ограничиваться односторонним воззрением и я постараюсь обнять предмет с удовлетворительной полнотой. 

В наше время мною толкуют о философии истории. Недовольный знать более или менее историю каждого народа отдельно, наш ум стремится угадать — почему сами народы падают, почему другие занимают их место? Почему державы разрушаются и возникают в свою очередь? Какому закону изменения подлежат науки, художества, словесность, языки, мнения, верования, религии? Одним словом — где причина и где цель бытия человеческого? 

Я не хочу хулить благородных усилий, которыми старались поднять край завесы, скрывающий от нас сию тайну; я понимаю сию потребность в уме человеческом, чувствующем, что человечество будучи, несмотря на все свое разнообразие, что-то единое, что-то целое, ею история должна также иметь свое единство. Но как ни высока, как ни превосходна мысль человека, стремящегося обнять историю человечества, мне кажется, что она составляет только часть целого, которому она принадлежит, и невольным образом она мне напоминает Архимеда, который поднял бы мир, если бы имел вне мира одну неподвижную точку. Так и мысль человека без этой неподвижной точки напрасно будет стараться обнять историю человечества. 

Эта точка существует однакож, но для одного христианина. Он знает, что Бог сотворил человека свободным и оставил его в руце произволения его (Сирах 15, 14). Но он знает также, что Промысл Божий вся устрояет (Премудр Сол 14, 13), досязать от конца дани до конца крепко и управляет вся благо (там же 8, 1), он знает, что цель человека не на земле, а в Боге чрез единого ходатая Бога и человеков человека И. X. (1 Тим 2, 4), он знает наконец, что цель создания — церковь. 

До сложения мира Церковь предназначена бесконечному блаженству в непреложных советах Премудрости Божией. После падения Адама и в нем всего рода человеческого Бог кладет основания Церквив своих великолепных обетованиях. Церковь так возлюбил Христос, что когда исполнились времена, он предал себя за нее и утвердил еесвоею кровью. На земле Церковь пребудет несокрушимою и неколебимою до того дня, в который собравши всех своих сынов, она пренесена будет на небеса. 

Века текут и невидимою рукой Промысел Божий клонит все события, все обстоятельства к цели предназначенной прежде всех веков. Века текут и образуется Церковь, не имеющая ни скверны, ни порока, таинственное тело коего глава — Христос. 

В мире все подчинено Церкви и если Бог посадил Христа одесную себе на небесах, превыше всякого начальства и власти, и силы, и господства, и всякого имени именуемого не точию в веке сем, но и в грядущем и вся покори под нози Его, то Апостол тотчас присовокупляет: и того даде главу выше всех Церкви, что есть тело Его, исполнение исполняющего всяческая во всех (Ефес 1, 20-23). В том же смысле говорит Апостол в другом месте: мир, живот и смерть, настоящая и будущая, вся ваша суть, вы же Христовы, Христос же Божий (1 Кор 3, 22-23). 

Вот неколебимая точка, с высоты которой мы должны смотреть на странствование, совершаемое на земле человечеством, паломником небесным.  

В Церкви видим мы цель и предначертание Божии: все же, что вне Церкви, вне ее спасительного ковчега, изменило своей цели, осуждено смерти и погибели, хотя и принуждено невольным образом содействовать к цели общей. Напрасно будем мы надеяться держать в руках нить истории человечества, если не обратим внимания на Церковь. История Церкви — живая ось, около которой вертится вся история мира и без которой она не имеет ни смысла, ни значения. 

Я думаю, что сих кратких примечаний достаточно, чтобы показатьглубокое значение всемирного, вселенского, кафолического характераЦеркви. Но не в одной Церкви, обществе божественном мы находимоный, он ярко блестит на челе всех народов, ибо сей характер —ничто иное, как чистое понятие человечества, отвлеченное от всехусловий места и времени. 

Я знаю, что в болезненном, уничиженном состоянии человекана земле он не может утолять свою духовную жажду свободною мыслию, что он должен черпать ее из сосуда слова; и знаю, что отвлеченное понятие человечества таким должно быть хранимо в сосуде народности. Но какой бы ни был сосуд, золотой или скудельный, горе тому народу, в руках которого он остается пустым: ему нет места на пиру образованности и просвещения! 

И что такое образованность, если не развитие понятия человечества, понятия отвлеченного, понятия высокого, общего всем людям. Какие народы называем мы просвещенными, те ли, которые внесли в сокровищницу человечества лепту своих примеров или своих усилийили те, которые истощали данные им силы в безрассудном поклонении народной Маммоне? Чтобы не смешивать понятия человечества епонятием Церкви, возьмем примеры вне мира христианского. 

Сравним Грецию и Китай! Где более просвещения, где более образованности? На этом неприметном клочке земли человек древнегомира развился во всей полноте, и народность Афин или Спарты состояла в том, что она почти сливалась с понятием человека. В Китае напротив народность все поглотила и в особенности обычаев и постановлений, в изуродованных чувствах, в помраченных мыслях ты не узнаешь человека. 

Когда я читаю, что старик Приам плачет у ног Ахиллеса и просит его выдать ему труп его убитого сына, грек предо мной исчезает, я вижу человека, делю его чувства, понимаю его речи. Но когда в творениях китайских писателей мне попадается старый китаец, у которого смерть похитила сына, что составляет предмет его горести и его заботливости, что некому будет жечь бумажки над его могилой, — китаец не исчезает в моем воображении, напротив — он торчит передо мной с длинными усами, с шелковым балахоном, с бубенчиками на остроконечной шапке и с курительными бумажками в руках, — а все это что такое? Народность, заслоняющая человечество. Дикари, скитающиеся по дремучим лесам Северной Америки, кафры и иоллофы внутренности Африки конечно имеют свою народность; она так отличительна, что она напечатана даже на лице сих несчастных племен; но вот именно почему они бесчеловечны.  

Можно определительно сказать, что тайна величия народа состоит в покорении понятия частного понятию общему, понятия временного понятию вечному, понятия условного понятию основному, одним словом — в покорении понятия народности понятию человечества. 

Ибо человек остается для всех народов идеалом, к которому онистремятся со всех сторон всеми путями и которого они достигнутьне могут. Точно так многоугольник может подходить ближе и ближе к кругу, но как ни множить число его углов, ему с кругом совпадать нельзя никогда. Этот таинственный круг был разбит грехом Адама. Земля покрылась его обломками и он сомкнулся в целое только на Голгофе. 

Итак в Церкви и в Церкви одной человек и человечество находят цель и возрождение. 

Это письмо и так уже слишком длинно, но позвольте мне войти во все подробности, которых бы требовало развитие моей мысли. Кажется, что из всего сказанного мной можно вывести следующие заключения. 

Понятие человечества развивается в каждом человеке и в всемирной истории. 

На сем понятии человечества основывается то, что мы называем образованностью, т.е. науки, свобода, достоинство человека, чувства, права и обязанности и пр. 

Когда начало народности превозмогает в Церкви над началом всемирным, тем самым оно потрясает начало всемирное, которое мы видим в человечестве и образованности. 

Образованность и все высокие потребности человеческой природы находятся под хранением единства и всемирности Церкви. 

Из сего можно вывести признаки власти, которой для блаша самих народов должно быть поручено хранение начала единстваи всемирности в Церкви. Она должна быть: 

1. духовная. 

2. единая. 

3. всемирная. 

4. независимая от народов. 

Сии признаки принадлежат все Папе, и ему одному, потому что Вселенский Собор составляется из епископов, которые не могут собраться без позволения клира и сверх того, возможность власти здесь недостаточна, и мы знаем, что на Востоке Вселенский собор существует только как возможность, а не как власть. 

Но обратимся к Вашему письму. То, что Вы называете духом Запада есть ничто иное, как сие начало кафолическое, которым все проникную в Европе: церковь и образованность, мысли и обычаи, наука и история. Ответ Ваш показывает, что его нельзя смешивать сначалом народности, потому что он возвышается над тесными пределами всех народностей. С другой стороны Вы не хотите признать в нем начало всемирное; я понимаю Ваше затруднение, когда вы стараетесь отыскать ему основание. 

Я не стану Вас убеждать длинными рассуждениями. Но если сие всемирное, вселенское, кафолическое начало не находится в церкви католической, в образованности европейской или оно не существует на земле или оно там, где его никто не видит. Сделайте одолжение обратите Ваше внимание на эту сторону. 

Найдете ли Вы в Церкви и в образованности торжество начала всемирного или начала народности. Я ожидаю Вашего беспристрастного решения. 

Само собой разумеется, что все сии рассуждения не избавляют власть Пап от необходимости иметь основание Божественное. 

Мы займемся сей стороной вопроса в непродолжительном времени. Между тем, я кончаю здесь это письмо и откладываю до другого раза размышления, возбужденные во мне чтением остальной части Вашего ответа. 

 

21 октября / 2 ноября 1842 г 

 

Несмотря на жар, с которым Вы нападаете на католическую церковь за то, что она позволяет униатам читать Символ без слов: и Сына, я с радостью заметил, что Вы не повторяете прямые обвинения будто бы Церковь католическая позволяет униатам не признавать догмата исхождения Св Духа от Отца и Сына. Если бы Вы повторили сии обвинения, я ограничился бы просьбою принести доказательства. Но Вы обвинения не повторяете, следовательно и мне совершенно излишним бы было защищать Церковь католическую в сем отношении. 

Однако мы далеко не согласны не в фактах, потому что я полным образом признаю, что католическая Церковь позволила униатамчитать Символ без слов: и Сына, но в побудительных причинах того, что я называю снисходительностью, Вы равнодушием. То, что мне кажется доказательством материнской заботливости и нежности, то, в чем я вижу подражание примеру Пастыря, о котором сказано, что он идет "вслед погибшие овцы дондеже обрящет ю и обрет возлагает на раме своя радуяся" (Лк 15.5-6). Вам напротив кажется очевидным доказательством человеческого властолюбия, как опирающегося на явный обман и Вы даже прибавляете, что такое трудноедело трудно защищать добросовестно. 

Вот прямое разногласие и вместе тяжкое обвинение! Не пеняйтемне если я войду в некоторые подробности, чтобы показать всю его несправедливость.  

В моих глазах такое разногласие доказывает только, что мы смотрим на церковь католическую с разными чувствами я с любовью.Вы с предубеждением, если не с ненавистью. 

Если бы я знал способ возбудить в Вас чувство любви к церкви католической, я бы с радостью бросил все книги, все споры, все толкования, потому что тогда все завесы пали бы с глаз Ваших и Вы бы разом постигли все, что Вам теперь кажется таким сложным и сбивчивым. Но это не в моих силах. Я могу только пытаться. Убедить Вас, что Церковь католическая есть та истинная, та святая, та апостольская церковь, которую Вы в сердце исповедуете, которой Вы готовы показать послушание и любовь, но которую Вы, обольщенные предрассудками воспитания и предубеждениями всякого рода не там ищете, где она есть. Вы не хотите видеть в церкви католической церковь по двум главным причинам: потому что Вы почитаете ложным ее учение о исхождении Св. Духа и потому что не признаете в Папе видимую главу Церкви католической ибо спор здесь в придыхании. Я думаю между тем, что сии два предмета связаны в Вашем уме таким образом, что если бы мне удалось Вас убедить совершенно, что Дух Святой исходит от Сына, тем самым исчезли бы почти все, если не все Ваши предубеждения против Церкви католической и Вы не замедлили бы признать в ней Церковь Божию. Также, если бы удалось мне убедить Вас,что Папа есть действительно Христом поставленный наместник Его на земле, а тем самым глава Церкви, Вы почувствовали бы необходимость признавать его в сем качестве и покорили бы веру Вашу решениям Церкви католической во всем вообще и особенно в догмате исхождения Духа Святаго Вы сказали бы — не понимаю, моему рассудку кажется не так, но должен покориться Церкви и в награждение за такое послушание Бог дал бы Вам о сем догмате понятие не в пример яснее, нежели Вы можете иметь теперь. 

Если мое предположение было бы ложно, следовало бы заключить, что Вы можете признавать в Папе главу Церкви и полагать, что он заблуждается в догмате исхождения Св. Духа или что Вы можете признать, что Дух Святый исходит от Сына и между тем остаться в Восточной Церкви. Я сказал в первом моем письме, что это второе предположение возможно, но сие мнение Вам показалось таким ложным, таким противным очевидности, что и не почли нужным опровергать оное. 

Я сказал, что исхождение Св. Духа от одного Отца, а не Отца и Сына не есть догмат в Восточной Церкви, а свободное мнение, которое каждый волен принимать или отвергать. Если я здесь ошибся, то должно признать, что кто в Восточной Церкви верит, что Дух Святой исходит и от Сына, тот тем самым отвергает догмат Восточной Церкви, делается еретиком и следовательно выступает из Церкви, находится вне Церкви. 

Следовательно, по Вашему собственному признанию, если бы я убедил Вас, что Дух Святой исходит от Сына, тем самым бы я вынудил Вас оставить Восточную Церковь и основать новую для личной Вашей пользы или приступить к Церкви Католической. 

Ошибся ли я или нет, мы увидим после; главное дело теперь втом, что Вы почитаете исхождение Св. Духа от одного Отца, а не от Отца и Сына обязательным догматом в Восточной Церкви и я не рассуждаю на сем основании. 

Я Вам откровенно скажу, что в первом письме моем я мог ошибиться, и не имея никакого притязания на непогрешимость, я не чувствую никакого затруднения признаться в заблуждении и тем охотнее, что в сем случае заблуждение падает лично на меня. Потрудитесь перечесть IV письмо — возражение на ответ Самарина — Вы увидите, что я с намерением упомянул о моем личном мнении только на конце и старался объяснить все дело удовлетворительно, не прибегая к нему. Католические писатели, занимавшиеся тем же предметом, не обращали внимания на то, что Вам показалось так инообразным. 

Следовательно я не стану упорствовать в своем мнении и откажусь от него, как скоро Вы мне докажете, что оно ложно; но до тех пор я остаюсь при нем и не отчаиваюсь к нему привести Вас, когда я покажу Вам какие заключения из Вашего мнения должно вывести против Восточной Церкви. 

И во первых Вы должны отказаться от Восточной Церкви, как скоро Вы будете убеждены, что Дух Святой исходит и от Сына. 

Следовательно докажу ли Вам, что Дух Святой исходит и от Сына или докажу ли Вам, что Папа Глава Церкви, Вы равно будете обязаны признать, что Церковь католическая есть истинная Церковь. 

Но подлежит ли и то и другое собственно доказательству? 

Католик не потому почитает Церковь католическую истинною, что Дух Святой исходит от Сына или что Папа Глава Церкви, но верит, что Папа Глава Церкви и что Дух Святой исходит и от Сына, потому что Церковь его сему учит.

Вы мне скажете, что католик признает католиком только того, кто признает в Папе главу Церкви. Конечно, но это не основание, а последствие его Веры. Так например, каждый из нас отличает отца своего от прочих людей по платью, по походке, по голосу, особенно по лицу, но не признаем мы отца своим отцом потому что у него именно такое лицо, а не другое. Сделаем предположение, что мы были детьми, когда отец уехал в отдаленную страну; после нескольких лет он возвращается домой, — только не по лицу мы узнаем его, а по восторгу матери, по радости старых служителей, но внутреннему влечению сердца; потом вглядываемся в его черты и находим, что старый портрет, который висел у нас в горнице на него похож, он пишет мы узнаем его почерк, берем его руку, на ней кольцо, которым он запечатывал письма; не остается в нас никакого сомнения, что он наш отец, хотя по одному портрету и не узнали бы, если бы он нам попался на улице. Но положим, что мы находимся на другой день в большом обществе и один из наших знакомых спрашивает у нас — который из этих господ наш отец? Мы не станем вопрошать мать, созывать служителей, прислушиваться внутреннему голосу сердца, а просто окинем глазами все общество и тотчас скажем: вот он! 

Чтобы еще четче изложить мои понятия о сем предмете, я должен войти в некоторые подробности. 

Вера основывается на откровении. Бог сказал я должен верить тому, что Бог сказал. 

Вопроса быть не может о том, что должен ли я или нет верить Богу, но о том — говорил ли Бог. 

Когда иудеи, не постигая вполне значения слов Иисуса Христа спорили и спрашивали: како? Христос не доказывал, а довольствовался отвечать: аминь, аминь глаголю Вам и продолжал учить. 

Но почему же иудеи должны были верить непостижимому для них учению Иисуса Христа? Потому что Он был послан от Бога, сын Бога и сам Бог. Здесь Господь не требовал от них слепого повиновения, но очень ясно говорил, что он сын Бога. Иудеи очень хорошо его понимали и потому хотели убить его, что отца своего равнял Богу (Ин 5.18). Но здесь Иисус не довольствуется учить, он снисходит до доказательств: Аще аз свидетельствую о мне, свидетельство мое несть истинно, Ин есть (Ин 5.31-41). Показавши таким образом три рода доказательств о себе — Предтечу, дела свои или чудеса и исполнение пророчеств, он продолжает говорить иудеям: не мните что аз на вы реку ко отцу, есть и ни на вы глаголет, Моисей как ни вы уповаете и т. д. (Ин 5.45-47). Следовательно неверие осуждается доказательствами, которыми неверовавшие пренебрегли, имея их перед собой. Но Христа нет на земле. Он возшел на небеса и сидит одесную Отца. Как же мы узнаем его учение? Апостол делает тот же вопрос: Како ни уверуить его же не услышаша (Рим 10 14-15). 

Так и было; в самые последние минуты своею пребывания на земле Господь собрал Апостолов и сказал им сии примечательные слова: Дадеси ми всяка власть на небеси и на земли (Мф 28,1 К-20). В сих словах Вы не отказываетесь узнавать Церковь и обещание, что Вечное слово, вечная Премудрость пребывает в Церкви во вся дни до окончания века. 

Следовательно учение Церкви мы принимаем не потому, что оно нам понятно или кажется истинным, но потому что оно основано па откровении и что нас тому учит Церковь, получившая власть от того, кому дадена всяка власть на небеси и на земли, заповедь и власть учить все народы и всех людей блюсти все то, что Христос сам заповедал Апостолам. 

После сего мне кажется ясным, что мы не можем требовать от Церкви доказательств почему она учит то, а не другое, но должны повиноваться ей. Причины же и основания нашего послушания есть твердое убеждение и вера, что она а не другая истинная Церковь Христова, наследница Его обетовании. Таким образом мы избегаем двойной опасности: потерять веру или неверием или легковерием, которое бы нас завлекло верить не откровению Бога, а изобретениям человеческим. 

Кто без смешной самонадеянности может сказать: Церковь не понимает смысла такого места Св. Писания, а я понимаю; Церковь не так толкует, а я так иными словами, кто может стать судьею учения Церкви? 

Но между тем, неужели мы обязаны покорять наш рассудок всякому, который говорит нам, что он послан от Бога, неужели нет нам возможности отличить Церковь от лжеучителей? 

Вы может быть мне приведете слова Апостола: Благодатию бо есте спасение чрез веру и сие не от вас, Божий дар... да никтоже похвалится (Еф 2.8-9) и скажете, что я, требуя доказательств для Церкви, основываю веру на силлогизме и не оставляю места благодати. 

На это я должен ответить, что в согласии, которое человек дает предметам веры, надобно различить двоякую причину, внешнюю и внутреннюю. Внешняя основана на свидетельстве чувств, как в случае чуда для очевидца или на свидетельстве рассудка, когда приводятся доказательства такого рода, как те, о которых я говорю. Но сия внешняя причина недостаточна, потому что из иудеев, видевших чудеса, не все верили и иные говорили "что о князе бесовском изгонит бесы" (Марк 3.22). Таким же образом мы видим, что одни и те же доказательства, основанные на рассудке, как бы убедительны они ни были, в одном и том же случае иных убеждают, а иных нет. Следовательно внешняя причина не может быть достаточною; нужна внутренняя, побуждающая человека дать согласие тому, что ему предлагается как предмет Веры. 

Пелагияне утверждали, что сия внутренняя причина есть ничто иное как свободная воля человека и потому говорили, что начало веры от нас, то есть от нас таким образом, что мы готовы согласиться на предмет веры, но что венчание веры от Бога, чрез которого нам предлагаем то, во что мы веровать должны. 

Я молю Бога сохранить меня от пелагианской ереси; я знаю, что когда человек дает свое согласие на то, что ему предлагается как предмет Веры, он тем самым возвышается выше своей природы и что сие ему не возможно без сверхъестественного начала, внутренне его побуждающего и начало сие Бог Следовательно вера в главнейшем своем действии, то есть в согласии человека, есть от Бога, внутренне побуждающего человека чрез благодать. Итак без благодати веровать человек не может, но тем не уничтожаются внешние причины веры, ибо Апостол говорит также: вера от слуха (Рим 10.14). 

Я должен предупредить еще одно возражение. Я сказал выше, что мы должны верить тому, чему нас учит Церковь и не требовать от нее доказательство о предлагаемых догматах. Вы мне укажете может быть на творения Св. Отцов, на многочисленные и частые прения с еретиками и наконец на Богословие как науку о предметах не подлежащих рассудку. 

Ибо и Апостол говорит Титу, что епископу подобает держаться "верного словесе по учению, да силен будет и утешати во здравом учении и противящыяся обличат " (Тит 1.9) и далее говоря о непокорных, суесловцах и умом прельщенных: "ихни подобает уста заграждати (10.11), обличай их нещадно, да здравы будут в вере, не внимающе ... заповедем человек отвращающихся от истины (13.14). 

К чему же обличения, к чему прения, к чему доказательства, если догмат нельзя доказать, а надобно только покоряться Церкви? 

На это я отвечаю следующим образом. Еретик, хотя бы в одном догмате отделяясь от церкви, теряет веру совершенно и все прочие догматы, хотя он их и принимает, он их не принимает на основании веры, но мнения. Человек, несведущий в астрономии, принимает истину Коперникову не потому что бы ее истина была доказана его рассудку, но потому что он полагает ее истиной — он принимает заключение, но не знает рассуждений и доказательств, на которых оно основано. Так и еретик, отвергая один догмат, тем самым отрицает церковь, ставит свой рассудок выше церкви; следовательно те догматы, которые он удерживает, он их удерживает единственно потому что они согласны с его мнением, а не потому чтобы он имел веру. 

Извините длинные подробности, в которые я вошел, но мне показалось необходимым поставить выше всякого сомнения два основные начала, в истине которых не знаю удалось ли мне Вас убедить: 

1. Догмат недоступен разуму. 

2. Истину Церкви можно доказать. 

Иными словами, я не понимаю то, во что я верую, но я знаю почему я верую и могу дать отчет в причинах моей веры. 

Это было бы невозможно, если бы я не знал почему я покоряю свой разум учению одной Церкви и отвергаю все прочие. 

Очевидно, что вне Церкви нет спасения потому что нет спасения без Веры. 

Сделайте теперь применение всего сказанного к униатам. Во первых поелику Уния основана на признании Флорентийского собора, в духовенстве и в образованном сословии не могло быть никого кто бы не знал догмата католической церкви о исхождении Св. Духа. 

Следовательно, все затруднения в том, белорусский мужик принявший католическую Церковь, согласен ли был принять ее учение о исхождении Св. Духа, если бы оно ему было известно? Я знаю только то, что если он признавал католическую церковь и покорялся ее учению вообще, этого достаточно было для его веры. Если же он признавал только те догматы, которые были согласны с его мнением, он не имел Веры, если даже и читал Символ с прибавлением слов филиокве. 

Вы говорите, что католики требовали только покорности к Папе. Нет, это несправедливо, они требовали покорности к католической Церкви. Но как же Вы хотите, чтобы униаты вступили в католическую Церковь, не признавая Папы ее главой? Конечно Всероссийский Синод не похож на Папу. Однако ж, когда Иосиф Семяшко со своими приверженцами отступил от католической церкви, он признал Синод, писал к Синоду, вошел в общение с Синодом. Между тем я не слыхал до сих пор жалоб против властолюбивого духа Синода. 

Вы утверждаете, что предположение принятия веры католической признанием Папы главою Церкви есть только логический постулат, который весьма легко может быть и не присущ уму присоединяемых. Признаюсь, мне очень прискорбно видеть, что такие выражения могли сорваться с Вашего пера, ибо после этого мне кажется очевидным, что в Ваших устах слово Верадолжно иметь совершенно другое значение, нежели в моих. 

Вы говорите в другом месте, что выпускают из исповедания, произносимого униатами, именно то, что одно могло бы исправить их заблуждения. 

На изречение такого рода я должен сделать несколько замечаний. Вы решаете, что слова филиокве именно то одно,что могло бы исправить их заблуждения. Я уже имел честь Вам изъяснять, что если бы они и исповедовали исхождение Св. Духа от Сына не из послушания к Церкви, а единственно потому что сей догмат согласен с их мнением, они не имели бы Веры. Сверх того, должен присовокупить, что заблуждение невольное, по неведению, без упорства и с готовностью сознаться в заблуждении, как скоро Церковь объявляет оное противным своему учению не есть ересь и даже не грех. 

Следовательно, то средство, которое Вы объявляете единственным, не так решительно, как Вы предполагаете. 

Притом я должен еще Вам припомнить, что слова и от Сына не были выпущены из исповедания, произносимого униатами, потому что они никогда не стояли в Символе на славянском языке и католическая Церковь довольствовалась оставить им обряды, как они были до разделения Церквей, т.е. восстановлением того, что было прежде. 

Дело было бы другого рода, если бы до разделения Восточная Церковь читала Символ со словами и от Сына, при разделении отбросилаих и при соединении Католическая Церковь не требовала бы восстановления. Но Вы знаете, что ничего подобного не было. 

Наконец скажу несколько слов о моем мнении, что отрицание исхождения Св. Духа и от Сына не составляет догмата в глазах самой Восточной Церкви. Вы впрочем видите, что если бы я ошибся в сем случае, мое личное заблуждение не может никаким образом ослабить прочие доказательства, служащие изъяснением поведения католической Церкви с униатами. 

Однако я до сих пор остаюсь при первом мнении. То, что Вы говорите, что "все Св. Отцы Православной Церкви, писавшие по разделении, единодушно и явно исповедуют мнение свое о сем догмате" яоспаривать не стану, ибо я в этом с Вами согласен. Но когда Вы объявляете, что "догмат о исхождении Св. Духа и от Сына был всегда признаваем прямо ложным всеми общими и частными Соборами Восточной Церкви, где только речь до него касалась", такое решительное изречение я пропустить никак не могу и должен рассмотреть на чем оно основано. Все сии общие Соборы ограничиваются одним Константинопольским, так называемым восьмым, который и почитается Вселенским. Что же касается до частных, я не спорю, что можно узнать по их решениям мнения частных церквей, но я любопытен знать — станете ли Вы утверждать, что они могут произносить дог­матические изречения, обязывающие всю Церковь. До тех пор я вправе основывать мое мнение на следующих заключениях: 

1.    Никакой Вселенский Собор не отрицал исхождения Св. Духаи от Сына. 

2.   Восточная Церковь утверждает, что кроме Вселенского Соборавсякая другая власть может впасть в заблуждение в предметах Веры. 

3.    Все власти, произносившие, что Дух Святой не исходит от Сына, могли ошибиться. 

Следовательно, как ни велико бы было число частных лиц и соборов, утверждавших, что Св. Дух не исходит от Сына, они все могли ошибиться и самое их предложение может быть ложным. Такое предложение не может быть догматом, остается мнением и Восточная церковь не может уличить в ереси лица, признающего, что Св. Дух исходит и от Сына; поелику тем проповедуется мнение, которые Вы можете почитать ложным, но не отвергается власть Церкви, представленной Вселенскими Соборами. 

Я не могу оставить сей предмет, не обративши Ваше внимание наодно из странных противоречий, которыми изобилуют разговоры испытующего с уверенным. 

Чтобы "предпочесть одну Церковь другим разномыслящим, надобно их опровергнуть", опровергнуть значит "доказать и обнаружить, что некоторые известные Церкви суть неправославные, т.е. неправомыслящие в вере", а это называется "произнести суд над Церквами" (стр.9). 

Вы видите какими софизмами уверенныйдоходит до, впрочем справедливого, предложения, что частное лицо не может судить Церковь. Я чрезвычайно любопытен был узнать, как он выйдет из сего опасного для него положения, чтобы убедить испытующего, что Восточная Церковь есть истинная Иисуса Христова. Но каковобыло мое удивление, когда я на стр. 16 прочел, что вопрос изменился в его устах в следующий: "преподает ли Церковь, в который ты находишься, чистое учение, руководствующее к соединению с духом Христовым?" 

Я желал бы знать, как возможно испытать чисто ли учение, преподаваемое Церковью без суда над Церковью? 

Мне кажется, что такие умозаключения не нуждаются в опровержении. Оставляю до следующего письма любопытный вопрос о перекрещивании. 

 

ООО 

 

В № 3 "Символа" было опубликовано письмо И.В. Киреевского И.С. Гагарину, Выше мы опубликовали два ответных письма Гагарина, извлеченных из архива Славянской библиотеки, где они, вместе с двумя другими, сохранились в виде черновика (отпуска) в одном переплете. Не совсем ясно, были ли эти письма отправлены адресату, т.к. в уцелевшем (хотя и явно неполном) архиве И.В. Киреевского в Москве (ЦГАЛИ, ВГБиЛ) они отсутствуют, имеются лишь гагаринсекие письма обыденного характера, относящиеся к более раннему периоду. Можно предположить, что все четыре письма, разделенные промежутками в несколько дней, представляют собой ответы на вышеупомянутое письмо Киреевского. 

Эти послания явно вышли за рамки обычной переписки и, вместе с письмами к Ю. Ф. Самарину, составили своего рода работу апологетического жанра. Она лишь отчасти была использована в самом известном произведении Гагарина "О примирении русской Церкви с римской" (Париж. 1858).Автор высказывает мысль о том, что спасти Россию от неизбежной, по его мнению, революции может только принятие католичества 

Подобная позиция И. С. Гагарина не помешала, однако, его сближению в 60-х годах с русской политической эмиграцией, в т.ч. с А. И. Герценом (что вызвало несправедливые нападки на Гагарина со стороны официозной русской печати). 

Несмотря на то, что с 1842 г. И.С. Гагарин был оторван от России, он оставил заметный след в истории русской культуры. В дополнение к тому, что уже было сказано в № 1 "Символа", отметим, что благодаря ему увидели свет многие важные произведения. Так, он опубликовал основные произведения Ф. И. Тютчева, вместе с которым служил в дипломатической миссии в Мюнхене (первая публикация в пушкинском "Современнике" в 1836; последняя, посмертная, в "Русском архиве" в 1879), "Философические письма" П. Я. Чаадаева, а также некоторые сочинения иностранных авторов о России, в т.ч. известную в свое время книгу Августа Гакстгаузена об аграрном строе дореформенной России и русской общине. Стоит вспомнить, что связь И. С. Гагарина с Ю. Ф. Самариным зиждилась на их совместной дружбе с М. Ю. Лермонтовым и участии в так наз. "кружке шестнадцати". 

М. О. Гершензон, а также о. П. Пирлинг уже обнародовали в свое время переписку И. С. Гагарина с П. Я. Чаадаевым и В. С. Печериным. Можно надеяться, что публикуемая "Символом" переписка с Ю. Ф. Самариным и И. В. Киреевским явится существенным дополнением к этому. Давно назрела необходимость дать объективную оценку вклада И.С. Гагарина в развитие русской общественной мысли. Пусть Гагарин и уступал по масштабности своим московским корреспондентам, все же он достаточно последовательно и убежденно отстаивал свою позицию, которая, в значительной мере, отражала позицию небольшого, но незаурядного по составу парижского кружка русских католиков, группировавшихся первоначально вокруг С. П. Свечиной. То, что такие представители русской молодежи прошлого века, как И. Гагарин, В. Печерин, С. Джунковский, обратились к католичеству, было весьма показательно, однако это важное явление духовной жизни России в переломные 40-ые годы до сих пор должным образом не проанализировано. 

В заключение отметим, что данные письма, посвященные, в основном, вопросу о Папстве и униатах, звучат особенно злободневно в наши дни, когда Папский престол как бы приблизился к Восточной Европе и вопрос об отношении православия к Ватикану приобрел, тем самым, особую актуальность.