ГЛАВА XI.  Новое понимание христианства и

Францисканский орден

 

1. Религиозная жизнь масс — одна из труднейших проблем исто­рии. Непосредственно она почти нам не дана, и приходится заключать о ней от воздействия на массы культурных слоев, главным образом клира и монашества (от причины к следствию) и от идеологии и деятельности религиозных новаторов, поддерживаемых массами и выражающих их смутные чаяния в уловимом виде (от след­ствия к причине).

Христианизация масс совершалась медленно и шла почти не под­дающимися наблюдению путями. Она достигалась прежде всего воз­действием Церкви на мир, и чем более развивалась Церковь, тем сильнее и планомернее становилось ее воздействие в самом широком смысле этого слова. Только поздние инквизиционные акты позволяют угадывать значение какого-нибудь клирика для окрестного населе­ния, медленно накопляемый результат общения и случайных бесед с ним. Трудно оценить роль монастыря, связь которого с миром не только не терялась, но еще росла и крепла вместе с приближением мо­настыря к миру и мира к монастырю. Жизнь монахов и религиозных клириков часто превращалась в настоящую «проповедь примером», беседы с ними не забывались и понимались лучше, чем слова пропове­ди. Влияния проповеди вообще преувеличивать не следует. До конца XII века количество проповедников-клириков было ограничено; про­поведь, как правило, находилась в руках епископов, которые «вследсвие многих занятий, телесных недугов или по другим причинам» часто пренебрегали ею. Только IV Латеранский Собор постарался поставить церковную проповедь на более широкие основания. С другой стороны, рост религиозной учености и ее малодоступный для широких слоев характер отнимал у проповеди ее силу и действенность. Вэтом отно­шении интересны дошедшие до нас сборники проповедей. До IX века они почти исключительно состоят из распределенных подням года (главным образом воскресеньям и праздникам) проповедейзнаменитых Отцов Церкви: Августина, Амвросия, Григория Великого и так далее. В XII веке оригинальных проповедей более, и они отличаются доступностью и моральным характером. По почти одновременно появляются проповеди, насыщенные богословскою ученостью, хитроумною символикою и мелочной экзегетикой текстов. Последнее знаменует несомненное удаление проповеди от народа, который не мог уследить за символикою проповедника, оценить его аллегории и почуять за этимологическими разысканиями религиозное воодушев­ление, часто искреннее и сильное. Но, к счастью, новая проповедь не вытеснила старой, менее блестящей, но более действенной.

Таково влияние клира. Но независимо от него бродячие аскеты IX —XII веков сознательно стремились к воздействию на массы. Среди них можно отметить святого Норберта и его премонстранцев, об­новляющих проповедническую деятельность клира, Ламберта Заику, Мориса из Сюлль и многих других. Один пресвитер парижского диоцеза Фульк «гремел В Галлии словом проповеди, как некая сверкающая молния… мощный духом, порицал пороки хрис­тиан, небрежность и дурное поведение прелатов. Он не щадил ничьей чести и многих от дурной жизни призвал на дорогу спасения». И Нил, и Ромуальд, и Петр Дамьяни в Италии, клюнийские аббаты и Бернард Клервоский во Франции обращались к толпе со своими пламенными словами; и если часто их проповеди были мало или вовсе непонятны, их облик и религиозное одушевление расправляли ледяные сердца. Уже воспринявшие христианские настроения и крохи христианского учения паломники длинною, непрерывною чредою шли по дорогам, останавливались в селах и городах, подогревая и углубляя религиоз­ность масс. Вагаиты, среди которых были и бродячие студенты, и ско­морохи, и беглые монахи, и клирики, разносили не только насмешки над клиром грубоватые стишки, воспевающие веселую и беспутную жизнь, — они пели и стих об Алексии, человеке Божьем, распро­страняли неведомо где воспринятые ими религиозные образы и идеи.

Развивая свою догму и делая недоступною массам проповедь клира, Церковь вовлекала массы в свои интересы. Миланский архиепископ Ариберто опирался в своей деятельности на народ. Патария — движение, сплетшее церковную борьбу против симонии и «николаитской ереси» (браков духовенства) с борьбою социальной и поли­тической, взволновала массы — «патаренов», то есть «рвань», «сво­лочь». В массах и даже в низших слоях общества находило себе союз­ников руководимое бестрепетною рукою Гильдебрандта папство. Ди­кие инстинкты темных людей возбуждали во Флоренции Джованни Гвальберто и его валломброзанцы, во имя евангельского идеала тре­буя у епископа-симониака отказа от сана. Везде, где Церкви и мона­шеству приходилось вести борьбу, они искали союзника в массах, бро­сая в них свои идеи — лозунги движения. В XI веке идея реформиро­ванного клира, противопоставляемая действительности, оправдыва­лась Евангелием. В противовес богатому епископу выдвигали бедного апостола, обмирщенному клирику указывали на заветы Христа учени­кам быть странниками и нищими. Евангельский текст подтверждал каждую мысль защитников невесты Христовой, и тексты говорили более, чем вкладывали в них, понимались слушателями иначе, чем проповедником. В XII веке, может быть, на первом месте стояла идея крестового похода, не прекращавшая, впрочем, роста идей предшествующего. Она принесла с собою много других идей, всту­павших в соединение со старыми, много аргументов и положений, по­черпнутых в Евангелии. И, когда спала надежда на успех христианско­го дела, остался тот религиозный подъем, который был вызван пропа­гандою крестовых походов и сопутствующими ей течениями, остались те идеи, которые выражались но время этой пропаганды.

Слова Церкви иначе понимались егю самою, иначе массами. То, что для Церкви было главным, для масс отступало на второй план, наобо­рот, второстепенное для Церкви выдвигалось ими на первое место; по­нимаемое лишь в связи всего церковного миросозерцания понималось, как что-то самоценное, становясь самоцелью. Монах говорил, что он следует за Христом, и понимал это в духе аскетической традиции. Слушатель мог принять призыв к подражанию Христу и иначе, более буквально и непосредственно. Монах или клирик умели толковать Священное Писание и доказать тожество своей жизни с жизнью Хрис­та; мирянин мог этого и не понять, и чем ближе подходил он к Священ­ному Писанию, переводы которого уже появились, тем реальнее и сильнее было его понимание Христа. Каноник утверждал, что он ведет апостольскую жизнь, и Церковь все настойчивее проводила параллель между клириками и апостолами; но апостольская жизнь могла пони­маться различно: или в смысле, данном церковной традицией, или же просто по прямому смыслу тех текстов, которые приводились пропо­ведниками. Массы впервые близко подошли к Евангелию, не обладая традиционными средствами его понимания и толкования. А между тем понятия подражания Христу, необходимости апостольской жизни клира, апостольства как вершины христианской жизни сделались бое­выми лозунгами обновлявшейся Церкви. К тому же перед глазами масс были и конкретные воплощения буквально понятого христианского идеала. Кем, как не апостолом, как не истинным учеником Хрис­та, должен был казаться какой-нибудь Норберт или же основатель Фонтевро Роберт д'Арбриссель? Разве не апостольскую жизнь вел ни­щий странствующий проповедник или анахорет, еще не осевший в пус­тыне? Нужды нет, что новый идеал иногда приходил в столкновение с учением Церкви. Сама же она запутывала мирян в свои внутренние разногласия, и от нападок на отвергаемых самою Церковью клириков нетрудно было перейти к нападкам на клир вообще.

Тот же моральный евангельский идеал, не скинувший своей традиционной оболочки в монашестве и Церкви, но живой в них и видимый массам, не обладающим традиционными навыками понимания, конкретнее выражался и в еретических движениях эпохи. Арнольд Брешьянский мечтал об обновлении Церкви и клира, о возвращении ее к чистоте апостольских времен, а клириков — к апостольской жиз­ни. Его разметанные властною рукой Церкви по Ломбардии ученики после смерти учителя жили, как апостолы, и силою обстоятельств бы­ли принуждены апостольскою жизнью своею оправдывать самоволь­ное вторжение в сферу действия Церкви: совершение таинства испо­веди. Катары, сея возродившееся манихейство, внешним обликом своим напоминали апостолов, воспроизводили их жизнь: как истин­ные ученики Христовы, бродили они, лишенные крова и имущества, и проповедовали. У еретиков было единственное средство оправдать свою «незваную проповедь»: совершение таинств без посвящения — апостольская жизнь. Понимая это, они еще более клира основывали свою проповедь на Евангелии, оправдывали каждое слово свое еван­гельским текстом, переводили и распространяли Священное Писание. И влияние еретиков было настолько значительно, что катары могли образовать целую Церковь и некоторое время мечтать о победе над Римом — «апокалипсической блудницей».

Массы приблизились к Евангелию и услышали призыв Христа сле­довать за Ним и проповедовать благовестие Царствия Божия, призы­вая всех к покаянию Простые миряне — Вальд и ученики его — попы­тались достичь собственного спасения апостольскою жизнью и, со­блюдая предписание Христа, распространять Его учение, призывать мирян к покаянию во грехах и к более праведной жизни. Церковь от­вергла вальденсов, что не пресекло их деятельности, приобретающей оттенок борьбы с клиром, так же как не предотвратило появления других аналогичных течений. В то время как катары избивались «воинством Христовым», а отброшенные в стан еретиков вальденсы героически боролись за свое существование в Умбрии, в маленьком городке Ассизи начал свою апостольскую жизнь и проповедь покая­ния святой Франциск.

 

2. Обычные религиозные настроения и влечения, незаметно вы­росши, захватили Франциска, сына богатого ассизского купца, баловня и «царя» веселой молодежи его родного городка. Полный еще увле­кавшими его прежде образами и идеалами рыцарской эпопеи, захотел он сделаться «глашатаем великого царя», стал безустанно искать истин­ного пути, предначертанного Богом. Франциск не сразу нашел этот путь, и первые моменты его обращения ничем не отличаются от обыч­ной религиозности эпохи, превосходя ее только глубиною и силою чувства. Но на первых же порах сказываются мощное мистическое вле­чение к Богу и Христу, жажда страдания и самоуничижения, лучше все­го выражающаяся в стремлении к нищей жизни В высокой степени присущий Франциску дар сострадания заставляет его задумываться не только над своим личным спасением, но и мечтать о спасении других.

И на готовую уже почву падают услышанные святым в церкви и разъяс­ненные ему священником слова наставления Христа ученикам: завет полной нищеты, скитальчества и проповеди покаяния. Франциск не по­думал о трудности, может быть невыполнимости «совета Христова», не знал его традиционного толкования. Буквально выполнил он слова Учителя — бросил в сторону дорожный посох и, отказавшись от всего, стал призывать людей к покаянию: сделался апостолом.

Около Франциска мало-помалу собрались ученики. Слезы жалости или трезвое негодование горожанина и злобные насмешки неспокой­ной совести вызывала их жизнь, но зато велико было их религиозное воодушевление. Не было у них крова, потому что нельзя считать жилищем жалкую хижину в Ривоторто, смененную ими на такую же около оставленной капеллы Святой Марии. Одежда не защищала их от стужи, но «божественный огонь», сжигавший их сердце, заставлял забывать о холоде. Почти все были люди неученые, но искреннее стремление исполнять веление Бога источало мед из их уст. Франциск с учениками избрали для себя апостольскую жизнь и апостольскую деятельность, примером своим и простыми, неучеными словами призывая всех к покаянию. Первые францисканцы или, как скоро назвал их сам Франциск, «братья меньшие» — минориты — бродили по двое по городам и селам, добы­вая себе пропитание трудом рук своих: то помогая в полевых работах крестьянам, то нося воду по городу, или, если не было работы, милос­тынею. Минориты призывали мирян к покаянию: увещевали и пропо­ведовали. Они изнуряли свое тело постами и веригами, молились и предавались созерцанию в уединенных местах. Ни малейшего пополз­новения гордыни, ни тени протеста против обмирщенного клира. Минориты были верными детьми «святой Римской Церкви», прилеж­но посещавшими храмы, с наивной верой исповедовавшими свои гре­хи священнику, с почтением целующими его руки, державшие тело Христово. Лежавший в основе братства идеал не отступал от тради­ционного, идея апостольства была только элементом в религиозном мировоззрении вернейших сынов Церкви, боявшихся даже мыслью выказать неуважение к ней или разойтись с ее учением. Религиозное одушевление и мистические настроения оживляли для них каждый уголок храма, наполняли глубоким смыслом каждый момент культа. При первых же признаках роста своего братства Франциск отпра­вился со своими учениками в Рим и смиренно испросил у Папы Инно­кентия III разрешение жить по Евангелию и проповедовать покаяние ( 1210 г .Папа разрешил и то, и другое, и ставшее под покровительство Церкви братство стало быстро увеличиваться.

Франциск рассылал своих учеников по Италии, бродил по ней и сам. Но спаивавшая братство любовь требовала общения. И один-два раза в год все собирались около маленькой подаренной Франциску капеллы, посвященной Святой Марии и известной под именем Порциункулы. Здесь братья могли повидаться друг с другом и с Францис­ком, в слезах радости забыть о перенесенных за Христа обидах и лишениях. Здесь они беседовали о Боге, о святых и о своей жизни, выраженной Франциском в не дошедшем до нас кратком составлен­ном главным образом из текстов Евангелия уставе. Сообща, под ру­ководством «простого человека», Франциска, увеличивали и совер­шенствовали они этот устав — «принимали свои святые установле­ния». А затем вновь расставались и вновь начинали апостольские странствия. Во время этих скитаний мало-помалу завязывались связи братьев с местным населением, становились знакомыми и привыч­ными дороги, возникали привычные убежища — «пустыньки» — около городов и населенных мест. В таких «пустыньках» проводили минориты ночи, подкрепляя свои силы кратким сном, предаваясь молитвам и созерцанию; днем же покидали их для сбора милостыни и проповеди. И эти «еремитории» редко пустовали. Понемногу они превращались в заселенные братьями центры местной пропаганды, являясь зловещим признаком начинающейся оседлости, то есть отрицания первичного идеала. Когда братство разрослось и возникла потребность в его организации, вся область, по которой скитались францисканцы (а с 20-х годов XIII века они проникают на восток, в Германию, потом во Францию и Испанию), естественным путем раз­билась на провинции — на более мелкие области, в которых бродили братья, подчиненные данному провинциальному министру. В этих провинциях возникшие ранее еремитории превратились в постоян­ные общежития братьев. Количество таких общежитий постоянно увеличивалось. Они стали появляться и внутри городов, соответствуя близости францисканцев к миру. Деятельно покровительствуемое Церковью, в 1223 году официально утвердившею его устав, братство приближалось к обычному типу монашеского ордена, отличаясь от него отсутствием земельных богатств, близостью общежитий к миру и чрезвычайною подвижностью братьев.

Первичное братство (до начала двадцатых годов) было новым явле­нием в Церкви, аналогичным отвергнутым ранее Римом еретическим организациям, в частности и особенно вальденсам. В основе его лежал иной идеал жизни, чем тот, который лежал в основе монашества, иное, более буквальное понимание Евангелия. И монахи подражали Христу, и каноники считали себя преемниками апостолов. Но канони­ки были клириками, наследниками апостолов по сану своему, и, когда они старались воспроизвести жизнь апостолов, они превращались в клириков-монахов. Минориты не были клириками и тем не менее из­брали себе апостольскую деятельность, как избрали ее себе ранее миряне — катары и вальденсы. Минориты тоже подражали Христу и апостолам, воспроизводя их жизнь, но поняли они ее не традиционно, как каноники, а по-новому, так же как вальденсы. Ученик Христа должен быть нищ, и Франциск отказался от всех компромиссов и фор­мальных обходов, которых никогда не отвергало монашество. Апос­тол должен быть скитальцем, и Франциск отверг принцип монастыр­ской жизни и посылал своих учеников бродить по миру, сам бродя как последний из них. Но, несмотря на разногласия с клиром в пони­мании апостольского идеала, францисканство в оппозиции к нему не стояло никогда. Ни сам Франциск, ни его ученики не отвергали само­го грешного священника, они не думали о том, чтобы самовольно посягнуть на совершение хотя бы некоторых таинств, как арнольдисты или в еще большей мере катары. По словам Франциска, минориты были посланы Богом в помощь клиру и, как истинные «меньшие братья», должны были во всем подчиниться ему. Смиренное прекло­нение перед всяким клириком вытекало из совокупности их религиозных убеждений и настроений, из внутренней ортодоксальности всего движения, отсутствие которой у вальденсов определило еретический характер Церкви Вальда. Смирение и ортодоксальность францискан­цев исключают возможность расхождения их с учением Церкви или мысль о том, что и клирики должны вести настоящую апостольскую жизнь. Минореты не осуждают клира не потому, чтобы их учение бы­ло не продумано (подобного рода непродуманность, может быть, за­метнавпервых фазах вальденского движения, а потому, что с самого начала понимают призыв Христа как «совет» Его, ни для кого не обя­зательный, не как единственную форму жизни, а как развитие ее рели­гиозности, открывающее путь к совершенству. Они просто хотели са­ми исполнить «совет» Христа, обращенный ко всем, кто считал себя в силах его исполнить. И в чистоте понимания этого идеала эпохи причина успехов францисканского движения в миру и в Церкви, потому что и Церковь видела всю пользу существования в ней людей так же понимающих и исполняющих Евангелие, как еретики, и сочувствовала этому в лице лучших своих представителей. Церковь оценила морально-религиозный идеал Франциска, увидев в нем высшее понимание христианства; и Церковь же умела сполна использовать все выгодные для нее стороны нового ордена.

 

3. Но и францисканское братство подвергалось общему для всего монашества процессу обмирщения, сопровождаемому процессом при­ближения к обычному типу монашеского ордена. Мы уже видели что увеличение и успехи детища Франциска привели к началам стоящей в коренном противоречии с первичными идеалами ордена оседлости. С другой стороны, рост ордена поставил на очередь вопрос об его организации, разрешенный по традиционному образцу сочетания власти.

Соборов с властью провинциальных и генерального министров при полном преобладании последнего. Распространение миноритов за пре­делами Италии сделало фактически невозможной прежнюю структуру Собора. Уже сам Франциск не мог знать всех своих братьев, напоминая себе самому маленькую черную курицу, которая мечется, будучи не в силах собрать и прикрыть своими крыльями многочисленных разбе­гающихся цыплят. Не только ежегодно, но и раз в три года не могли все братья собираться около Порциункулы, и благодаря этому утрачивал всякий смысл и в силу случайности своего состава делал невозможным прежний общий Собор. Место его занимают Соборы нового типа, на которых первенствующее положение занимает иерархия ордена, раз в три года собирающаяся около Порциункулы. Простые же братья могут присутствовать лишь в возникших наряду с преобразованием общего Собора местных, провинциальных Соборах. Таким образом, единство ордена разбилось или, лучше сказать, видоизменилось, превратясь в единство его иерархии, усилившейся насчет массы братьев.

Изменился и состав ордена. Вместе с ростом его популярности нах­лынуло много лиц, еще не рассчитавших своих сил, лиц, для которых жизнь минорита была тяжела. Верные заветам учителя, францискан­цы и сам Франциск не могли ассимилировать быстро увеличивающей­ся массы братьев, тем более что посты министров были заняты в зна­чительной части людьми новыми. Результатом этого было понижение строгости жизни в ордене, вызываемое среднею массою братьев, гото­вой на всякие послабления и не понимавшей их непримиримости с идеалом Франциска, который и в смягченном виде казался новым и строгим. Мысль Франциска воспринималась и понималась не до кон­ца и, во всяком случае, иначе, чем понимал ее он сам. Поэтому воз­можным было торжество в ордене течения, иначе понявшего миноритский идеал, чем Франциск. А такое течение существовало. В орден вступали люди образованные, клирики. Они искренно увлекались но­вым идеалом, предпосылки которого, как показано выше, были в са­мой Церкви, но они органически не могли понять его иначе, чем в рамках традиции. Зато лучше, чем Франциск, понимали они ту пользу, какую орден мог принести Церкви, еще угрожаемой ересью. Чтобы спасти Церковь, надо было бороться с катарами и вальденсами, надо было удерживать своею проповедью в лоне Церкви колеблю­щихся христиан. И для того, и для другого необходимо было образова­ние, и с тех пор, как минориты утвердились в Болонье и Париже, нельзя было дозволять проповедовать таким неучам, как Франциск. «Божий дурачок» не понимал этого. Ему казалось, что достаточно верить в Бога, достаточно с верою громко прочитать псалом, чтобы проповедь принесла свои плоды. Франциск по свойству своей рели­гиозности стремился к моральному воздействию на массы и не видел нужды выходить за пределы одобренной Папою Иннокентием III «проповеди покаяния», устраивать ученые диспуты. Вера для него бы­ла делом сердца, а не делом ума, и, относясь с полным уважением к богословам и ученым братьям, он думал, что ученость может принес­ти пользу лишь тогда, когда сопровождается пламенною верою серд­ца. Ученость, к которой стремятся во имя самолюбия или ради ее са­мой, казалась ему опаснейшим соблазном, бесполезным для брата ми­норита и его миссии. Подобные убеждения святого могли вызвать только улыбку сожаления у его ученых противников. Убедить их свя­той не мог, как и сам не мог поддаться их убеждениям. Ученым братьям было совершенно ясно, что для успеха проповеди нужна была ученость. Для учености же необходимы были школы, для школ — от­носительная оседлость и некоторые смягчения устава. И партия «уче­ных» была сильнее Франциска и его «товарищей». Сильнее потому, что опиралась на обнаружившиеся тенденции к оседлости и смягче­нию устава, на непонимание истинных идей Франциска большинст­вом, на естественное нежелание большинства уступить первенство до­миниканцам, пожинавшим плоды своих ученых занятий и ученых проповедей. Она была сильнее и потому, что на ее стороне было со­чувствие «матери ордена» — Церкви.

Понятно, что при таких условиях еще при жизни Франциска его ор­ден заметно изменился, приблизившись к традиционным организа­циям. Сам святой, чувствуя свое бессилие, отказался от руководитель­ства им, предоставив все министрам и низведя себя на положение простого брата, хотя фактически и обладавшего большим авторите­том. Примером своей жизни старался подействовать Франциск на за­бывший свое святое призвание орден. Вместе с близкими учениками он соблюдал устав во всей его строгости, и вновь переживало себя и разросшемся ордене первичное братство. Но надежды Франциска на великую силу примера были наивны. Орден, руководимый искусною рукою чтивших Франциска, но не следовавших его примеру «ученых», шел своею новою дорогой. Ближайшие ученики Франциска жались около своего учителя, после смерти — около старейших и авторитетнейших его братьев, собирали слова, сказанные серафическим отцом, легенды о нем; растили негодование на новых братьев, но оставались относительно незначительной и медленно пополняющейся, хотя и полной энтузиазма группой. Отношения между ними и руководящи­ми слоями все обострялись. Но в ордене существовали и другие противоречия. Сильно было течение к ослаблению устава, встречавшеесо­противление не только со стороны верных учеников Франциска - «ревнителей», или «зилотов», но и со стороны «ученых», совсем не желавших идти в смягчении устава далее пределов требуемого их идеалом. Наконец, в демократическом по составу своему ордене всплыло противоречие между клириками и мирянами, времен­но при генеральном министре Илье захватившими власть, но потом подавленными первыми.

Многие заветы Франциска были забыты. Несмотря на прямое его запрещение, орден получил папские привилегии. Вопреки воле свято­го устав был подвергнут толкованию со стороны ближайшего друга его — Папы Григория IX. Идеал бедности подвергся ограничениям. Земельных владений у францисканцев действительно не появилось, но движимое имущество ордена, хотя официально и признанное иму­ществом Церкви, приняло значительные размеры; доходы братьев, прикрытые именем милостыни, возросли; появились удобные камен­ные дома в городах и гордый готический храм поднялся на окраине Ассизи. В идее братья были нищими, потому что собственником всего их имущества считалась Римская Церковь. По-прежнему они были апостолами, но проповедь уже давно разрешалась не всем, а только тем, кого признавал для этого пригодным министр. По-прежнему братья бродили, но уже в ограниченных пределах и под бдительным надзором орденских властей. Случайные приюты братьев-странников превратились в постоянные общежития. То, что прежде было сущест­вом, в значительной степени стало внешностью, прикрывающей близ­кий к традиционному орден.

Новые условия жизни в ордене резко отличались от прежних, но, во-первых, и теперь. несмотря на влияние старых монашеских традиций, он отличался от старых орденов, а, во-вторых, изменения каза­лись вызванными необходимостью и только для энтузиастов фран­цисканского идеала казались отступлениями от него. Ни массы, ни большинство братьев не видели противоречия между новым и ста­рым; уклонения же от идеала казались легко устранимыми. И когда после долгой борьбы между «учеными», или «обсервантами», назван­ными так за борьбу с тенденциями к излишнему облегчению устава, теми, которые стояли за такие облегчения, и зилотами, между мирянами и клириками, генеральный министр Бонавентура, «второй основатель ордена», искусно сочетал программу «ученых» с относительною строгостью жизни, орден казался окончательно орга­низованным и окрепшим.