ГЛАВА VIII Цистерцианцы

 

1. Основателем Цистерцианского ордена был святой Роберт († 1110 г.), принадлежавший к знатному роду Шампани, 15-ти лет вступивший в Бенедиктинский орден и в своем стремлении к буквальному соблюдению устава сменивший один на другой многие монастыри Шампани и Бургундии. Избранный аббатом монастыря Moutier la Celle, он добился разрешения удалиться с семью монахами в лес около Лангра, в Молесм с тем, чтобы вести там жизнь еремитов (1075 г.). Но и этот быстро разросшийся еремиторий обманул ожидания и надежды самоотверженных аскетов. В обще­житии резко противостали друг другу умеренное и строгое направле­ния. У представителей второго, к которым принадлежал, конечно, и сам Роберт, после неудачной попытки ввести в Молесме желанный им образ жизни, созрела мысль основать новое общежитие. Епископ и папский легат разрешили это, и Роберт, второй раз сложив с себя сан аббата, во главе четырнадцати братьев направился в «пустыню, назы­ваемую Цистерцием. Цистерций или Сито, окру­женное болотами, находилось на окраине Бургундии. Здесь «новые воины Христовы» выстроили себе маленькую посвященную Богомате­ри часовенку и несколько хижин (1098 г.). Благодаря тяжелому труду, облегченному помощью окрестной знати, вырос «новый монастырь». Лес падал под ударами монашеских топоров, уступая место пашням и строениям, населяясь подаренным герцогом скотом. На Сито был нанесен тяжелый удар. Монастырь принужден был расстаться с Робертом, волею папы вернувшимся в Молесм, мо­нахи которого, видя, что симпатии всех переносятся на новую «пус­тыню» их прежнего аббата, призвали его назад. Во главе Сито стал вер­ный ученик Роберта Альберих (1099 г.), положивший начало усынов­лениям Сито, отличивший своих монахов от других членов бенедиктинской семьи белым цветом одежды и поставивший монастырь под покровительство Рима. Его преемник, получивший образование в шко­лах Ирландии и Парижа и примкнувший к Роберту еще в Молесме, англичанин Стефан Гардин (в 1109 г.) умел удержать на прежней высо­те жизнь молодого монастыря. Может быть, Стефан пошел даже далее своего предшественника, стремясь к бедности самого култа, допуская только железные кресты, деревянные подсвечники и льняные одежды священника, оставляя серебро лишь для чаши и дарохранительницы.

Строгость жизни Сито поражала и пугала современников. Одежда монахов отличалась крайнею простотой: цистерцианцы не хотели знать отступлений от устава Бенедикта. Узкая, довольно короткая льняная туника без рукавов и с капюшоном, открытые, напоминаю­щие сандалии башмаки и грубые чулки составляли весь наряд брата. Мясо, рыбы, молочные продукты и даже белый хлеб были изгнаны. Вино же если употреблялось, но в самом ограниченном размере: «...пить его не подобает монаху». Стол ограничивался овощами, мас­лом, солыо и водой с хлебом. Ели по уставу Бенедикта два раза в день: около полудня и в 5—6 часов; зимою и постом — один раз: в 2—3 часа или при закате солнца. Отдельных келий у монахов не было: спали в общей комнате, освещаемой одинокою свечой, на соломенных матра­сах, положенных на доски, под покровом плаща. Спали в одежде, даже не распуская пояса, всегда готовые подняться и идти в капеллу по знаку аббата. «Сон — потеря времени», — говаривал святой Бер­нард, — и не лучшие ли средства «отсечения вожделений плоти» — бодрствование и пост?

День проходил по уставу Бенедикта: молитва и труд. На первую в общей сложности уходило около шести часов в сутки, остальное вре­мя за вычетом недолгого сна посвящалось труду. На утреннем капи­туле каждому монаху указывались его дневные задачи. Труд прежде всего, как предписывает Бенедикт, был трудом физическим. Его бы­ло много особенно в период создания монастыря, когда приходилось рубить и расчищать лес, отстраивать монастырь, налаживать земле­дельческое хозяйство и так далее. Иногда монахам некогда было даже присутствовать на мессе: в страдную пору для нее не хватало времени, и она опускалась. Биограф святого Бернарда рассказывает нам эпизод из его жизни, чрезвычайно характерный для отношения цистерцианцев к труду. Бернард был слабосилен. Ему и поручали по­этому работы, не требовавшие особенного напряжения: уход за ого­родом, рубку дров, чистку монастырских помещений и тому подоб­ное. Однажды собственная неспособность извлекла у святого слезы: он не умел жать, и аббат Стефан, сжалившись, приказал ему отдох­нуть. Верный долгу монашеского послушания, Бернард повиновался, но, огорченный своею бесполезностью и бессилием послужить свое­му монастырю в горячую страдную пору, обратился с молитвою к Бо­гу, прося научить его жать. Господь услышал молитву, и с тех пор Бернард сделался одним из лучших жнецов, наивно и умиленно гордясь этим Божьим даром.

Наряду с физическим трудом стоял умственный, интенсивность которого увеличивалась в более свободное зимнее время: летом мо­нах не успевал посвятить ему более двух часов в сутки, зимою он мог заниматься им более пяти. Умственный труд состоял в чтении Священного Писания и других религиозных книг, в переписке их. При Стефане (никогда, впрочем, не отличавшиеся особенною уче­ностью) цистерцианцы даже произвели общими усилиями под ру­ководством своего аббата рецензию Священного Писании, сверив его текст по лучшим доступным им кодексам. Благодаря труду усердных монахов в Сито, а потом и в других основанных им монас­тырях, составились обширные библиотеки.

Строгость жизни Сито стяжала ему сочувствие многих. Но она же и отпугивала других. До 1112 года увеличение монастыря шло медлен­но, а между тем болезни производили свое безжалостное опустоше­ние, и только что возникшее аббатство грозило погибнуть. Стефану оставалось надеяться лишь на Бога, и в 1112 году в Сито вступил со своими товарищами Бернард. В следующем же 1113 году Сито уже мог основать новый монастырь в шалонском епископстве, которому дали многозначительное название «Твердости». В 1114 году основано Понтиньи, в 1115 году — Клерво (в лангрском епископстве) и Моримонд. В 1134 году в год смерти Стефана Сито уже насчитывало около 80 общежитий.

В 1111 году, когда Сито, казалось, было на дороге к медленному вы­миранию, Бернард со своими товарищами готовился в «Шатильоне на сене» к тяжелой жизни цистерцианского монаха. Недалеко от церков­ки святого Ворля жил он с увлеченными им своими братьями и това­рищами, привлекая все новых членов в свое общежитие — «став страшилищем для матерей и юных жен». Только двое, напуганные слухами о строгости Сито, «вернулись в мир», остальные в числе трид­цати вступили в монастырь в апреле 1112 года. Аскеза и одушевление юного Бернарда уже в 1115 году поставили его во главе двенадцати других монахов, отправленных Стефаном для основания нового цистерцианского монастыря. В долине Обы, на леном берегу ее, в лощине, опоясанной тихими лесами, Бернард заложил Клерво. Братья означили место своего кладбища, поставили алтарь, наскоро сколотили себе шалаши и принялись за медленное дело создания монастыря, посвященного Святой Деве. Скромны были начала нового аббатства: они не позволяли еще предугадывать его будущего великолепия. Маленькая четырехугольная капелла с тремя алтарями, деревянным крестом и бедною утварью, лишенная украшений и скудно освещаемая узкими окнами или лампой, являлась центром. Рядом с нею братья построили двухэтажный дом, в нижнем этаже которого находились столовая и кухня, в верхнем — общая спальня, в которой стояли отгороженные друг от друга досками и образующие таким образом подобия гробов кровати братьев. Перед входом в спальню были отделены две маленькие кельи. Одна, над лестницей, в которой нельзя было ходить иначе, как согнувшись, была предназначена Бернардом для себя, другая побольше и поудобнее — для гостей. Если сюда присоединить еще несколько зданий, не оставивших следов в ис­точниках, перед нами встанет весь «старый монастырь» Клерво.

Тяжелы были первые годы его: пост и изнуряющая работа, недо­статок средств и милостыни, вызываемый неустроенностью и малоизвестностыо нового аббатства. Около десяти лет, медленно улуч­шаясь, продолжалась такая жизнь. Но зато со второго десятилетия XII века процветание Клерво быстрыми шагами пошло вперед, опе­режаемое только славою его аббата. Однако еще ранее, с 1117 года, начались посадки Клерво, вызываемые необходимостью бороться со слишком быстрым притоком вступающих в монастырь. К 1118 году цистерцианские монастыри уже были рассеяны по всей Франции, и перед братьями всплыл вопрос об общей организации нового орде­на, связь между многочисленными аббатствами которого не ослабе­ла, несмотря на быстрый их рост. Аббаты четырех первых и главных монастырей, под руководст­вом аббата Сито Стефана составили свою знаменитую «Хартию любви».

Переживавший в это время под управлением «учителя старцев» Пе­тра Достопочтенного свой последний расцвет клюнизм тоже пред­ставлял собою соединение многих монастырей — обширную конгре­гацию. Это достигалось благодаря почти абсолютной власти аббата Клюни. В цистерцианстве сильнее выражен принцип децентрализа­ции. Аббату Сито были непосредственно подчинены только основан­ные самим Сито монастыри, исключая при этом четыре главных. Остальные общежития разбивались на группы, тянувшие к главным монастырям. Верховная власть находилась в руках общего Собора, на который собирались по возможности все аббаты и который протекал под председательством «великого аббата» — настоятеля Сито. Собор выслушивал доклады этого «всеобщего отца» и визитаторов ордена и мог в случае, если будет достигнуто единогласное решение, сместить самого аббата Сито. Рядом с Собором высшею инстанциею являются четыре главных аббата, наблюдающие, каж­дый в отдельности, за жизнью своей группы и все вместе под предсе­дательством аббата Сито за жизнью всего ордена. Позднее путем при­влечения новых лиц они превращаются в коллегию 25 дефиниторов. Функции, с одной стороны, Собора, а с другой — «четырех» вместе с аббатом Сито не могут считаться строго разграниченными. Но и при той относительно несовершенной форме, в какую вылилась цистерцианская организация, ясно, какие преимущества в смысле возмож­ности единообразия жизни в ордене ею достигаются. Недаром IV Латерапский Собор (1215 г.) предписал общие Соборы всем орденам, указав им, как на образец, на цистерцианскую организацию.

Благодаря такой организации иерархия ордена могла лучше, чем один человек, удерживать его на желаемой высоте, следить за еще раз провозглашенным в «Хартии любви» соблюдением бенедиктинского устава «в его первоначальной чистоте», и в то же время легче, чем при личном режиме, устранялась возможность колебаний и уклонений от первоначальных задач. Но с течением времени соблюдение устава Бе­недикта должно было встретиться с обычными в истории монашества затруднениями. Нищета и необеспеченность первых лет сменились быстрым ростом монастырского домена. Этот рост типичен для всего монашества, но лучше известен в применении к цистерциапетву. Я позволю себе здесь несколько остановиться на истории домена Клерво.

 

2. Осев в долине Обы, цистерцианцы могли располагать лишь не­большим пространством с диаметром в несколько лье: земли вокруг находились не только во владении окрестных сеньоров, рука которых не оскудевала в дарениях, но в значительной степени были уже розда­ны этими же самыми сеньорами различным духовным собственни­кам, среди которых находилось и клюнийское аббатство. К приоратам и многочисленным окрестным церквям тянуло местное население, и положение Клерво на первых норах не могло быть блестящим. Тем не менее домен его рос. Граф Труа Гюг, виконт Дижона и другие магнаты пришли на помощь новому монастырю. Они дарили ему луга и пахот­ные земли, право пользования лесом для скота и построек, для ловли дичи и так далее, право ловли рыбы в реке и прочее. Иные аббаты и епископы отказывались от своих прав в пользу Клерво. Наконец, рос­ту посадки Бернарда содействовали и средние и низшие классы насе­ления — горожане, ремесленники, колоны и сервы, или, как говорили тогда, «люди тела». Уже в 1135году владения Клерво были значи­тельны; в 1145 году нельзя было по размерам аббатства судить о его скромных началах: луга, леса и воды, пашни и виноградники раскину­лись далеко вокруг разросшегося и с 1135 года перестроенного и расширенного монастыря.

Но следует отметить, что в число владений Клерво и вообще цистерцианских монастырей, в отличие от других орденов, не входили приходские церкви, деревни, колоны и сервы. Цистерцианцы не хотели уподобляться клюнийцам и другим монахам, аббаты которых стояли наравне с крупными сеньорами страны. Устав цистерцианцев запрещал им принимать ренты, или «цензы». Десятина должна идти в пользу епископа, священника, церкви или светского сеньора, но в пользу монастыря. Последний может освободиться от уплаты ее, но не может ее взимать. Владеющие доменом монахи должны жить, обрабатывая егот рудом собственных своих рук. Таков был дух устава Бенедикта, а цистерианцы хотели его соблюдать. Они не желали чтобы их земли обрабатывались колонами и сервами, но не отрицание идеи серважа, а идеал трудолюбивого монаха, живущего только тру­дом рук своих, руководил ими. Между тем рост домена опережал рост монахов, его раскинутость сделала невозможным примирение рели­гиозной жизии монастыря с обработкою монахами своих земель. И, не желая идти но пути, приведшему к обмирщению предшествующее монашество, цистерцианцы пришли к новой форме организации эко­номической жизни монастыря.

Размер домена Клерво требовал его хозяйственного дробления Эта потребность привела к возникновению шести главных центров — «грангий», среди которых первое место принадлежало «грангии аббатства». Но грангия не приорат старого типа — хозяйственный центр, в котором жила часть монахов, руководившая экономической жизнью данной группы земель и наблюдавшая за тру­дом обрабатывающего его подневольного населения. Такие приораты запрещались цистерциаиским уставом, ревниво охранявшим единство монашеской семьи. По внешнему виду своему грангия, пожалуй, напо­минала монастырь: в ней была своя капелла, свои здания с общими спальней, столовой, кухней и прочим. Но только жили в грангии конверзы, монахи же могли пребывать в ней лишь временно.

Это было единственным делением земель аббатства. Цистерциан­цы не знали различия «господской» и «господствующей» земель, как не знали колонов и сервов. Картина по­лучается такая, точно аббатство, расширившись территориально и ум­ножившись численно благодаря притоку конверзов, раздробилось и сгруппировалось вновь около шести центров. В главном остались по преимуществу монахи, в остальных жили конверзы. Несмотря на де­ление населения монастыря на два слоя (монахов и конверзов), прин­цип единой семьи сохранялся, и связь центров друг с другом не теря­лась. Аббат был отцом и братом не только для монахов, но и для кон­верзов. Неограниченный господин, он в важных случаях советуется со старшими, а иногда даже со всеми монахами (но не с конверзами). Несмотря на свое положение и сан, он трудится так же, как и осталь­ные монахи, и особый его стол служит не ему самому, а принимаемым им гостям. Аббат назначает замещающего его во время отсутствия и руководящего под его наблюдением жизнью братьев и хозяйством до­мена приора. Аббат же назначает и стоящего специально во главе хозяйственной жизни монастыря келаря.

Труду придается большое значение в жизни цистерцианского мо­настыря. Но, если в первые тяжелые годы необходимость заставляла иногда предпочитать труд главному занятию монаха — молитве, правилом это быть не могло. Религиозные задачи ставили пределы интенсивности монашеского труда, и главная часть обработки домена падала не на монахов, а на конверзов, и только страдная пора иногда временно стирала все различия. На конверзах же, населявших отде­ленные от монастыря грангии, лежали ремесленные занятия: мы зна­ем конверзов каменщиков, ткачей, кузнецов, булочником и так далее.

Конверзы не были изобретением цистерцианцев. Они появились ранее всего у еремитов. Смысл первоначального института ясен - дать возможность братьям исполнять свое религиозное служение. И уже еремиты подвели конверзов под монастырскую дисциплину. Аналогичные тенденции руководили цистерцианцами. Только су­ществование класса конверзов позволяло существовать монастырю и монахам, отказавшимся от труда колонов и сервов, существовать и выполнять свою религиозную задачу, не покидая, по крайней мере надолго, своего монастыря. Но конверзы были не только работника­ми. Вступая в монастырь, они произносили обет целомудрия, и устав запрещал им говорить с женщинами. Как и монах, конверз был обя­зан повиновением своему аббату. В определенные дни он должен был присутствовать на мессе, подвергать себя «дисциплине», читать опре­деленные молитвы. Каждое воскресенье у конверзов был свой капи­тул, на котором они выслушивали увещание - речь аббата. Конвер­зы носят бороду, почему и называются «бородатыми братьями», но одежда их напоминает одежду монаха, так же как пища и весь строй жизни. И все же между конверзом и мо­нахом лежит непереходимая грань. Бывший серв или вольноотпу­щенник, человек необразованный, он должен был расстаться с мечта­ми о семейной жизни, подчиниться монашеской дисциплине, но без надежды когда-либо сделаться монахом. Читать он не умел, и устав запрещал ему раскрывать книгу. Он должен был выучить наизусть че­тыре молитвы, и этим да еще увещаниями аббата ограничивалось все его религиозное образование. Цистерцианец считал себя благодете­лем конверза. «У тебя не было, — говорит ему святой Бернард, - ни чулок, ни башмаков, ты ходил полуголым, холод и голод мучили тебя. Ты прибежал к нам, и мольбы твои открыли тебе двери аббатства. Нищим, Христа ради, приняли мы тебя. И с тех пор у тебя - точ­но ты равен ученым и самым знатным, находящимся в нашей среде — есть и пища, и одежда, и все что надо». Понятно, это иногда было лучше, чем прежняя жизнь конверза, — сравнение Бернарда убедительно — и в таком случае потомок бургундских герцогов аббат Клерво, пожалуй, был и прав.

Едва ли цистерцианцами руководила мысль о несовместимости монашеского сана с собственностью налюдей; к тому же конверзы были людьми свободными, а цистерцианцы отказались даже от них. Институт конверзов объясняется стремлением монахов сохранить единство мо­нашеской семьи. Не менее лицемерно, чем оправдывалось владение монахов людьми и богатствами, защищалась идея братства монахов и конверзов. Цистерцианцы были искренни, считая себя благодетеля­ми; в полном сознании своей правоты превращали они конверзов в бесправных монахов, потому что ни они, ни кто другой не сомневался в ценности монашеской жизни, хотя бы обеты произносились челове­ком и вопреки его собственному желанию. А с другой стороны, было бы упрощением предполагать, что в конверзы толкала только со­циальная необходимость. Наряду с ней действовал не менее сильный, чем она, религиозный подъем — аскетические стремления тех слоев общества, которым были недоступны монастыри. И грань между мо­нахами и конверзами в конце концов проводит тот же аристократизм монашества, который до конца XII века является отличительной его чертой. Благодаря ему и только частью благодаря практическим со­ображениям конверзы занимают в монастырской семье положение пасынков. В организации цистерцианского монастыря повторяются смягченными и лишенными своей остроты социальные противоречия мира, скудно прикрытые идеею единой семьи.

Конверзы лучше, чем что-либо другое, давали монахам возмож­ность замкнуться в своем служении, но ни железная воля мягкого мис­тика Бернарда, ни организация Цистерцианского ордена не могли устранить фатальных последствий обогащения аббатств, удержать цистерцианцев на той высоте и чистоте соблюдения бенедиктинского устава, которую они гордо славили в своих озлобленных спорах с клюнийцами. И не только обогащение монастырей влекло их к обмирще­нию, а вся совокупность условий их возникновения и жизни предначертывала их будущее. Зерно было испорчено в самый момент своего произрастания, и идеал Бенедикта по-прежнему оказывался детскою, наивной мечтой, рассеивающейся как дым с наступлением зрелости. Зачатое в миру, цистерцианство не могло уйти из мира. Его аббаты ста­ли рядом со славными аббатами Клюни; так же как они, если не более, вмешивались в церковную и политическую жизнь. Бернард руководил Соборами, боролся со лжеучением Абеляра и с ересью катаров, пропо­ведовал крестовый поход, указывал миру и Церкви, кто из двух избран­ных Пап истинный наместник Христов, и писал наставления Папе.