ГЛАВА VII. Клюнийское движение

 

1. Реформа Бенедикта Аньянского довольно прочно удержалась в монастыре снятого Савина, около Пуатье. И когда при Карле Лысом граф Бодилон пожелал восстановить основанное еще королевою Брунгильдою аббатство святого Мартина около Тура, он обратился за помощью в монастырь святого Савина, и отсюда в Тур переселилось 18 монахов. При покровительстве окружающей знати монастырь святого Мартина отстроился, поднял несколько в духе идей Бенедикта понизившуюся строгость своей жизни и развернул широкую деятельность призрения бедных и паломников.

Как мы знаем, Бенедикт Аньянский стремился к единообразной монастырской жизни в духе несколько видоизмененного бенедиктин­ского устава. Основным пунктом программы было отсутствие у мо­нахов личной собственности, проводимое строго и последовательно. Общее же имущество — имущество монастыря — должно было слу­жить не только обеспечением жизни общежития, но и его социаль­ным задачам, главным образом благотворению и призрению нуждаю­щихся в помощи. Бенедикт старался сплотить монахов в один орга­низм, обновляя мысль Бенедикта Нурсийского о монашеской семье. Монах должен отказаться от всякого личного желания, как он отка­зался от личной собственности. «Монахи не могут владеть не только своим телом, но и своею волей. Обо всем заботится аббат, начиная от пищи и одежды, и кончая духовной жизнью своих детей». Нет ничего необходимее для монаха, чем послушание. Для того же, чтобы достигнуть его и нужного для религиозной жизни сосредоточения созна­ния, следует соблюдать полное молчание. И монахи Бенедикта хвали­лись тем, что в их монастыре царит глубокая тишина. Позднее, уже у клюнийцев, выработался даже особый язык знаков. Чтобы удержать монастырь на желаемой высоте, аббат нуждается в ничем не ограничиваемой власти, и он обладает ею, наблюдая, чтобы братья исполня­ли свои обязанности: молчали, трудились, читали установленное чис­ло псалмов, чему придавалось особенное значение; напряженно вглядывались в образы Христа и Богоматери.

Монастыри Бенедикта Аньянского казались и клиру, ирелигиозным магнатам идеалом монашескою общежития. Поэтому в целом ря­де новых монастырей основатели их предписывали соблюдение устава Венедикта, обыкновенно указывая на тот или иной известный монас­тырь, как на образец для основываемого ими, или же отмечая отдельные, по их мнению, наиболее ценные черты такого идеального монастыря. Такими новобенедиктинскими монастырями были осно­ванные богатым и знатным мирянином Берноном Жиньи и Бом; оба около Макаона. С тех пор как сам Бернон сделал­ся аббатом Бома и Жиньи, владения нового аббатства, уже выделив­шегося строгостью своей жизни и привлекшего внимание религиозной знати, стали быстро увеличиваться. Между прочим, в 910 году основан был и новый маленький монастырь на подаренной Бернону герцогом Гильомом вилле Клюни. Еще ранее «аббат Жиньи» был освобожден от подчинения местной церковной власти и поставлен под непосредст­венное покровительство Папы, что вполне согласовалось с уже обна­ружившейся тенденцией эпохи. Но в пределах своего аббатства Берно­ну приходилось вести упорную борьбу с партией монахов, не желав­ших примириться с тем строгим направлением, какое хотел придать жизни своих монастырей Бернон. «К чему, — говорили они, — при­нуждают нас к соблюдению этого, а не другого устава. В одном монас­тыре живут так, в другом иначе, и не ворчат, и не спорят друг с другом, как предписывает святой Бенедикт [Нурсийский]. Этот обманщик [Бернон] требует от нас соблюдения разных суеверий!» Борьба умерен­ного и строгого (аньянского) направлений привела даже к временному расколу аббатства. При приемнике Бернона, Одоне ( 924 г.), Жиньи, Бом и некоторые другие обособились под главенством своего аббата Видоиа; Клюни, Деоль и Массэ остались верными законному аббату.

Сын известного своим знанием античной литературы и права, рав­но как и своею религиозностью, Аббона Одон (род в 878—879 гг.) на­чал свое образование под руководством одного священника. Юность он провел при дворе герцога аквитанского Вильгельма. Но скоро всплыли религиозные влечения, чему способствовала и близость та­кого религиозного центра, как Тур, где у могилы святого Мартина сам Одон исцелился от мучительных головных болей. Одон стал кли­риком. Вице-граф Тура Фулькон предоставил ему церковь святого Мартина и около нее келыо. Он же доставлял средства к жизни быс­тро приобретшему известность своею святою жизнью Одону. К ново­му клирику приходили за советами миряне; попадавшие в Тур магна­ты спешили посетить его. Но Одон не ограничивался аскезою и изу­чением религиозной литературы, ради чего ездил даже в Париж. Он жаждал более полного отречения от мира, замкнувшись в своей келье, стараясь соблюдать устав Бенедикта, подвергая плоть свою из­нурительным постам, бодрствуя и борясь с демонами. Понемногу соз­рело в нем решение сделаться монахом, и в 908 или 909 году он постучался в двери аббатства Бом.

Воспитавший себя на аскетической литературе, изучивший Григо­рия Великого и Августина, Одон со всею энергиею своей натуры выступил, сделавшись аббатом, в защиту своих аскетических идеалов, неустанно стремясь к обновлению жизни своего аббатства, резкими, иногда грубыми проповедями стараясь воздействовать на мир. «О, ес­ли бы мог я всех женщин этой области, лежащих в плотских узах, вырвать из этих уз и приобресть для вечного блага!» «Если так велика вина в брачном соитии, что из-за нее одной должно быть наказанным дитя, какова эта вина в прелюбодеянии!» Таковы основные мысли его проповедей. В нападках своих Одон не щадил никого, даже знати, с которою был связан прежнею своею жизнью и новою деятельностью аббата. «Не природа, а честолюбие, — говаривал он, — создает мир­скую знать». Но это не демократический а религиозный мотив. Грехи человечества чудовищны. Оттого и прекратились на земле чудеса, что люди погрязли в преступлениях. Но близок час, когда станут творить чудеса предтечи антихриста. Надо спасаться, пока еще не поздно. И с самых первых шагов своих Одон занят не только мыслью о себе, но и мечтою об обновлении Церкви и мира. Надо, говорит он, поднять па­дающую Церковь. Из нее исчезла прежняя дисциплина. В ней много пресвитеров, предающихся мирским наслаждениям (а что для аскета не «мирское наслаждение»?) и ради них забывающих о Боге. Миряне же своею жизнью и уклонением от налагаемых Церковью наказаний еще хуже клира. Но главною мыслыо этого «могильщика» (так назы­вали Одона за постоянно опущенные в землю глаза) было, конечно, «возрождение» монастырей. До сих пор идея монастырской реформы жила главным образом в среде белого духовенства, из рядов которого вышел сам Одон, и знати, только привлекая к себе на службу отдель­ных аскетов, как Бенедикта Аньянского. У самих аскетов определен­ной программы и ясного представления о положении Церкви не было. В связи с этим понятно, какое значение имело появление Одона во главе Клюни, растущего при очевидном сочувствии и помощи знати, поставленного под покровительство Пап, дававшее ему завидную не­зависимость. В 931 году Папа Иоанн XI подтвердил привилегии аб­батства. Среди них особенное место принадлежит данному Одону раз­решению принимать под свою власть другие монастыри с целью их ре­формировать и позволению монахам, в случае несогласия их аббата бороться с личною собственностью, пребывать в Клюни вплоть до ре­формы их собственного монастыря. Папа шел даже далее этого, осво­бождая монахов общежитий, не принявших устава, отповиновения своим аббатам. Подобные же привилегии Одон испро­сил и для другого своего монастыря Деоль.

Религиозно-аскечнческие настроения знати нашли теперь желан­ный выход. Графы Макона и Невера, вице-граф Лиона, королевский дом Бургундии одаряют Клюни землями и передают в руки Одона другие монастыри. Реформируется основанное Хлодвигом аббатство Ромэнмутье, вступающее благодаря этому в тесную связь с Клюни. Вслед за ним при участии того же Одона реформируются и уподо­бляются Клюни многие монастыри Аквитании и Северной Франции. Посещавший Рим по делам аббатства и из желания приблизиться к «дому апостолов», Одон приобретает некоторое значение и влияние в самой Италии. Деятельность его и его преемников сливается с тузем­ным итальянским течением. Одону содействуют и Папы, и «делаю­щийся покровителем монастырей» Альберих: вновь отстраиваются старые аббатства Рима, заполняясь «уставными монахами». Ученик Одона Балдуин становится аббатом монастыря святого Павла в Риме. На Авентине подымается монастырь святой Марии — главная квартира клюпийскнх аббатов в Риме, реформируется аббатст­во святого Андрея и так далее. Может быть, не без влияния Одона и во всяком случае в связи с руководимым им движением восстанавли­вается и расцветает Субиако; делаются попытки обновить падающую Фарфу, позднее перенимающую клюнийские обычаи. Влияние самого Одона, задевая Северную Италию (перешедший к руки клюнийцев павийский монастырь святого Петра), простирается и в Беневентское княжество. Под его руководством само Монте-Кассино «возвращается к правилу уставного ордена».

Когда Одон умер (942 г.), дальнейшие судьбы и значение Клюни уже определились. Клюни стояло под непосредственным покрови­тельством Папы, независимое от местного духовенства, оцененное папством и стремящимися к реформе церковными слоями. Суровый образ жизни нового аббатства: строгость и послушание во внутрен­ней жизни, благотворительность и гостеприимство вовне — обеспе­чивал ему почти всеобщее сочувствие; даже местные церковные слои иногда относились к нему более чем благожелательно. В то же время стремлению к Клюни соответствовало стремление самого Клюни распространиться и распространить взлелеянную его вторым аббатом реформу монашества. Наметились и пределы влияния — Франция и Италия. Они потом расширились, захватив Германию и Испанию. Но такой быстрый успех нельзя объяснять историею само­го Клюни и энергией Одона. Он был возможен только благодаря сильным местным течениям, идущим Клюни навстречу. Мы знаем, что они были в Италии, хотя и принесли свои плоды несколько позже. Но они были и в других местах.

 

2 Одновременно с деятельностью Одона и вне зависимости от нее замечается религиозный подъем в Нижней Лотарингии. Так же как во Франции и Италии, он носит резко выраженный аскетический харак­тер и так же прежде всего проявляется в среде знати. «Знатнейший сикамбр» Герард покинул блестящее положение при дворе намюрского графа и свой меч ради уединенных молитв и постов в своем поместье Бронь. Ранее 923 года здесь возник обогащенный привезенными Герардом из парижского Сен-Дени реликвиями монас­тырь. Сам его основатель все еще мечтал об одиночестве и потому, передав управление приобретшим известность Бронь приору, добро­вольно заточил себя в келье около церкви. Но отсюда его извлекла ре­лигиозная ревность лотарингского герцога. Помимо собственной воли Герард превратился в реформатора лотарингских и фландрских мо­настырей, чему энергично содействовали знать и духовенство.

Во взволнованной политической борьбою Верхней Лотарингии вместе с сознанием непрочности земных благ, сознанием, на каждом шагу подтверждаемым действительностью, обнаруживается тяга от мира. Клирики и миряне жадно ищут уединения, духовного мира и блаженства, достигаемого отрицанием себя и созерцанием. Одни скрываются в леса и пустыни; другие бродят с места на место в поис­ках желанного монастыря; третьи сплачиваются в свободные, быстро распадающиеся, но еще быстрее возникающие союзы спасающихся или ищущих спасения. Среди многих из этих отвергающих мир в той или иной форме всплывают мысли о реформе монастырей и Церкви.

В Туле архидиакон Эйнольд забыл свои знания и оставил свое иму­щество, чтобы замкнуться в тесной келье. О нем заботился сам епи­скоп. Эйнольд был не один. Другие предавались еще более суровой аскезе. Среди них выдвигается Иоанн из Вандьера — прежде принад­лежавшей королю виллы, расположенной в тульском и метцском диоцезах. Иоанн учился в Метце и в монастыре святого Михаила на Мозеле, но без особенных, как сознавался потом сам, успехов. Юность его была тяжела: ему пришлось после смерти отца принять на себя заботы о поместье и братьях. Но в то же время Иоанну уда­лось вступить в близкие отношения с влиятельными духовными и светскими лицами. Эти связи и определили дальнейшую его жизнь. Он возобновил свои занятия под руководством ученого тульскою диакона и вместе со своими сестрами предался одушевленному чтению священных книг. Как аббату-мирянину монастыря святого Ис­тра в Метце, Иоанну пришлось вступить в тесное соприкосновение с духовенством и монашеством. Увлекшись аскезою, он стал искать соответствующего своему идеалу монастыря. Иоанн посетил Монте-Кассино, Монте-Гаргано и неаполитанское аббатство Спасителя. Вернувшись на родину, он испытывал влияния извест­ного уже нам Эйнольда, анахорета Гумберта и, наконец, сам удалился в пустыню. Вскоре мы встречаем его в группе единомышленников, увлеченных его рассказами о монастырях Италии. Не находя себе поддержки в окрестных епископах, они уже думали отправиться в Италию и основать там свой монастырь, как случай отдал им (933 г.) оставленное бежавшимиот венгров монахами и растерявшее свои владения аббатство Горцию. Из Горции, первым аббатом которой был Эйнольд, вторым — Иоанн, более строгая монашеская жизнь распространилась и по другим монастырям Верхней Лотарингии.

Характерною чертою всего рассматриваемого движения является его самопроизвольное проявление сразу во многих, часто не связан­ных друг с другом центрах: Клюни, Флёри (в рейнском диоцезе) и ре­формы, проведенные шотландскими монахами во Франции (Метц, Лаон), монастыри Герарда и Горция в Лотарингии, аналогичные по­пытки в Германии (Рейхенау, трирский монастырь святого Петра, многочисленные анахореты и клюнийские аббатства), Брабанте, итальянские и, в частности, ломбардские течения. Везде основною причиною является подъем религиозности и аскетизма. Но в иных случаях он приводит только к появлению анахоретов и возникнове­нию монастырей, не задающихся иною целью, кроме спасения души своих сочленов; в других с аскетическо-монашеским течением до­вольно рано сплетается идея реформы монашества вообще, даже чая­ния реформы Церкви. В одних случаях, как в Нижней Лотарингии и Средней Италии, движение оформляется вполне самопроизвольно и создает самостоятельный центр; в других оно рано поддается влиянию соседних или более энергичных центров, как в остальной части Ита­лии или Верхней Лотарингии, где рано обнаруживается косвенное влияние клюнизма. В дальнейшем развитии периферии отдельных центров движения все более сближаются, сильнее проявляется взаи­модействие, иногда, как в Германии, в монастырском движении конца XI века, исходящем из Гирсау (Вюртемберг), «установления» которого развиты на почве клюнийских, создавая иллюзию переноса движения извне. В смутной форме и неясных очертаниях всплывает обновлен­ное монашество. Наиболее значительный центр его — Клюни, и клюнизм первый делает попытку сознательного сплочения монастырей, объединения монашества.

 

3. Клюни с самого начала стояло близко к папству, и не только по­тому, что, изъятое из ведения местных церковных властей, находи­лось под покровительством Рима, но и в силу постоянных связей с Ри­мом, поддерживаемых чуть ли не ежегодными приездами в него клю­нийских аббатов. Это поставило клюнийцев в связь с самым центром церковной жизни, равно как и близость их к германским императо­рам. Четвертый аббат Клюни Майол был одним из влиятельнейших лиц при императорском дворе. Оттон, говорят, думал о том, чтобы подчинить ему немецкие и итальянские монастыри. В таких широких размерах мысль Оттона была неосуществима, но в реформе многих монастырей Майол принимал деятельное участие. Еще влиятельнее был его преемник Одилон, при котором и французская королевская власть в лице Роберта поддается влиянию монашества, оттесняющего белое духовенство даже при дворах мелких государей. Везде наряду с клиром поднимается монашество, сбросившее в значительной части своей узы местного епископата, тянувшее к крупным и влиятельным аббатствам. Уже Сильвестр II заявлял аббату Клюни: «Пока сильно наше положение, ваше преуспеяние не потерпит никакого ущерба». Его преемники еще более слили интересы Церкви с интересами мо­нашества. Монашество обращалось к Риму как к естественному по­кровителю в борьбе за свою самостоятельность с местным клиром, и этим способствовало росту самосознания папства. А Рим, взращи­вавший идею реформы Церкви и своего примата, все более понимал, что его опора в монахах. Монашество казалось истинным носителем христианского идеала. Так думали Папы, так думал Генрих II и так же думали отдельные представители местного клира, видевшие в Одилоне святого и мудреца, «архангела монахов». Монахи были людьми дня. Их можно было встретить повсюду: и во главе реформаторских начинаний, и в политических делах государей.

Естественным путем выдвинулись и росли отдельные центры мо­нашества. Росло и Клюни. Но до Одилона в его расширении не было определенного плана, строгой руководящей мысли, хотя тенденция к централизации уже обнаружилась и вызывала протесты отдельных монастырей. Одилон планомерно добивается объединения под влас­тью Клюни всех его посадок. Он подводит под свою власть многие мо­настыри во Франции и Германии, не смущаясь встречаемым сопро­тивлением и упорно стремясь к своей цели. Когда Одилон был избран аббатом, от Клюни зависело только 37 монастырей. Одилон († 1048 г.) довел их число до 65. При его преемнике Гугоне († 1109 г.) «конгрега­ция» Клюни приняла свой окончательный вид, охватив около 200 мо­настырей, некоторые из которых сами были довольно значительными центрами. Аббат Клюни надзирал за подчиненными ему монастырями, за соблюдением в них устава; утверждал избираемых ими аббатов, назначал или утверждал поставляемых аббатами прио­ров. Новиции приносили обеты ему самому и должны были проводить первые три года своей монашеской жизни в Клюни. При Петре Достопочтенном (1122—1156 гг.) конгрегация достигла наибольшею рас­цвета: ее монастыри появились на востоке — в долине Иосафатской на горе Табор — и рассеялись по всей Западной Европе. Одновремен­но приняли окончательную форму и «клюнийские установления».

Только Клюни удалось создать такую большую и крепкую организацию. Рядом с ним осталось существоваиь много мелких местных центров, и параллельно с действием объединяющих тенденций намечаются обратный процесс дроблении крупных образований и непре­станное появление все новых монастырей. Рост Клюни, нашедший себе выражение и во внешнем блеске его монастырей, в импульсах, данных им средневековой архитектуре, сопровождался ростом его влияния в Церкви, и понятно, какое значение для папской политики имело появление подобной организации, влияние которой распро­странялось далеко за пределы непосредственно входящих в нее мо­настырей. Не меньшим значением для Церкви и папства обладало и все монашеское движение эпохи, и тем не менее не следует преуве­личивать этого значения.

 

4. Монашество способствовало росту папской идеи. В Рим стека­лись монахи и аббаты, твердо веруя в спасительную для души силу святого паломничества, посещения «дома апостолов» и папских отпу­щений. Озабоченные мыслыо о своем спасении, монахи верили в ве­ликую власть вязать и разрешать, переданную Христом своему на­местнику. Папа для них был главою всей Церкви, решения которого обязательны для всех и не подлежат критике. И индивидуальный ин­терес каждого монастыря, каждой конгрегации подводил реальный фундамент под эти идеи. Рим оказывался самою надежною опорой в борьбе с местными силами. И поэтому защита непогрешимости пап­ского декрета была вместе с тем защитою собственного монастыря. Естественно, что в борьбе за свободу и идею папства сочувствие мона­шества было на его стороне. Клюнийцы радостно приветствовали по­пытки императоров обновить само папство, не задумываясь над анти­номией папства и империи. Монашеству в целом была чужда та ди­лемма, которую поставил Григорий VII, и не всегда на стороне велико­го Папы были симпатии клюнизма, для которого благо Церкви и Па­па — покровитель монашества были важнее теоретического спора, а вмешательство императоров в выборы понтификов не нарушало идеи папского верховенства. Папство росло, опираясь на клюнизм и под­держиваемое им, но не клюнийским монахом был Гильдебрандт. Отдельные монахи и аббаты примыкали к нему и становились в пер­вые ряды бойцов, но не монашество в целом.

Практическая программа папства — борьба с симониею и браками духовенства — опиралась па полное сочувствие клюнизма, на совокуп­ность настроений и идей, стоящих в близком родстве со всем монаше­ским движением, но родилась она не в среде монашества. Оно только помогло ее проведению, поддержав начинания Церкви во Франции и дав папству таких энергичных союзников, как Петр Дамьяни и Джованни Гвальберто в Италии. Не монахи вырабатывают план борьбы и формулируют ее задачи. Епископ тульский Брунон занял папский престол под именем Льва IX. Душа папской политики, Гильдебрандт (может быть, прежний римский монах) выработал свое мировоззре­ние, изучая каноническое право на Нижнем Рейне, где знатоки его сосредоточивались в Вормсе и Льеже. Нижняя Лотарингия и Италия дали теоретиков папской идеи и наиболее энергичных борцов за об­новление Церкви, причем руководство движением принадлежало бе­лому духовенству, монашество же только питало и поддерживало его.

 

5. В основе рассмотренных нами движений X—XI веков лежало то же аскетическо-христианское мирочувствование, которое создало ран­нее монашество. И точно так же неодинакова была строгость идеала в различных разветвлениях движения, с одной стороны — переходя в эксцессы пустынножительства, с другой — ограничиваясь довольно умеренными формами. Но существенными отличиями X—XI веков от эпохи начал монашества были положение аскетической идеи в христианском мировоззрении и условия ее осуществления. Новым еремитам и новым монахам не приходилось бороться за свое понимание христианства, потому что оно было общепризнанным. Они с первых же шагов могли рассчитывать на сочувствие всех религиозно настроен­ных людей, Церкви, папства и светской власти. Им не приходилось со­здавать новые формы жизни. Достаточно было примкнуть к тради­ционным, никогда не умиравшим. Такими формами были, с одной сто­роны, еремиторпй-лавра, с другой — бенедиктинский монастырь. Поэтому и формально движение X—XI веков не было чем-то новым.

Но все же движение, занимающее нас, не представляет собою по­вторения предшествующих фаз монашества, являясь определенным моментом в его развитии, осуществляя то, что только намечалось ра­нее. Идея единства монашества жила уже в эпоху Кассиана и Бене­дикта. Медленно она осуществлялась в форме распространения еди­нообразного устава, роста сознания единства монашества и возникно­вения быстро распадающихся групп монастырей. Благодаря условиям жизни монашества мысль о его единстве ранее появилась у представи­телей Церкви и власти, и от них исходили попытки ее осуществить, приведшие к реформе Бенедикта Аньянского, а через него к клюнийскому движению, уже ясно сознавшему свою задачу и пришедшему к первой значительной конгрегации. Но время последних попыток внешнего объединения монашества совпало с возрождением местных аскетических течений, примыкавших к местным, уже традиционным формам и поэтому не поддававшихся обезличению в процессе объединения. Зато сама идея единства монашества к XII веку выросла иуко­ ренилась, и внутреннее его единство в противопоставлении белому духовенству стало неоспоримым и значительным по своим общецерковным последствиям фактом.

Уже в эпоху возникновения западного монашества ему трудно было уйти от мира, и попытки создать еремитории, в строгом смысле этого слова, всегда приводили к неудаче. Монашество быстро и неудержимо становилось элементом Церкви, общества и государства, элементом существенным и даже необходимым. Неоднократно указывалось на экономическую и культурную его деятельность. Еще разительнее поли­тическая роль крупных аббатств. Аббаты заседали в советах государей, влияли на судьбы страны не менее, чем на судьбы Церкви, в Соборах ко­торой принимали участие. И монастыри X—XI веков, возникавшие в обстановке постоянного соприкосновения монашества, Церкви и мира, не успев отстроиться, уже вступали в водоворот политической и со­циальной жизни окружающего их общества, облекаясь его социальною структурой и занимая место, отведенное монашеству предшествующим развитием. Не такова была мысль большинства из основателей новых монастырей, но сила обстоятельств и традиции была сильнее их, за­ставляя еще больше входить в мир, чем это делали их предшественники. Не мудрено, что при всеобщем признании монашества совершенней­шею формою христианской жизни — с одной стороны, и при неизбежном взаимодействии с Церковью и миром — с другой, идеи мо­нашеские смешиваются с идеями чисто церковными, с идеями обновле­ния Церкви и мира. Понятно благодаря этому же, почему иногда кажется, что монашество стоит на гребне новой волны; почему многие аскеты, как Нил, Ромуальд и Дамьяни играют такую крупную церков­ную и политическую роль; почему клюнийская конгрегация является та­кою прочною опорою папства и такою социально-политическою силою.

Монашество возникло в стороне от Церкви и мира. Оно смешалось с ними еще до X века и, обновленное религиозным подъемом IX—X ве­ков, осталось в Церкви и мире, став рядом с духовенством и соперничая с ним. Но эта неизбежная связь с миром, как и прежде, не позволяла самому строгому монастырю, самому воодушевленному общежитию долго удержаться на первоначальной высоте, вела к такому же обмир­щению его, какое испытали все монастыри до него и какое испытают все последующие. И аскетические идеалы отдельных лиц часто не мог­ли удовлетвориться окрестными монастырями. Энтузиастам аскезы и Кальдоли, и Клюни казались недостаточно строгими. И вот непрерыв­но держится длинный ряд анахоретов, при благоприятных условиях создающих еремитории, возникают все новые и новые монастыри, воз­никают как протест против обмирщения уже существующих, как вы­ражение того радикализма, который является душою всякой аскезы. С этой точки зрения можно рассматривать и многие монастыри интер­есующей нас эпохи, как валломброзанские, появившиеся с 1037 года, и картузианские, начало которым положил святой Брунон Кельнский основанием колонии пустынников и которые в XII веке распространились по Германии, Франции и Италии. Но показательнее новые ордены XII века: Фонтевро (1100 г.), развивший своеобразную форму смешанных (мужских и женских) монастырей, граммонтенцы (1174 г.) — наиболее яркие представители еремитизма в Средней Европе, особенно же цистерцианцы.