ГЛАВА VI.  Итальянские еремиты

 

1. При последних Меровингах обнаруживаются первые признаки религиозного подъема, вызванного влияниями Италии и ирлаидских монахов, обостренного внутренними неурядицами, подъ­ема, подготовившего каролингский ренессанс. Но идеи реформы Церк­ви и, в частности, монашества не получили осуществления ни при Ме­ровингах, ни при Каролингах, померкнув при первых же преемниках Карла Великого. Власть и Церковь были бессильны что-нибудь сделать посреди всеобщей разрухи, постоянных войн и варварских набегов.

На северо-западе франкского государства грабили даны. В 841 г. они сожгли Руан; долины Луары и Сены лежали перед ними безза­щитною добычей. Нижняя Аквитания была целью их набегов. Опус­тошая все, проходили их толпы по Фрисландии, Голландии и Флан­дрии и владениям бриттов на северо-западе Франции. На юго-западе падали под их напором стены Бордо. Они разрушали Перигё и не раз подымались вплоть до самого Парижа. В Сицилии прочно засели са­рацины, устремляясь оттуда на Корсику и Сардинию, опустошая про­вансальское и итальянское побережья. Сарацины посягали на самый Рим (841 и 846 гг.), выжигали Дофинэ и Прованс, взбирались на Альпы, переходили Мон-Сенис и, заняв западные проходы Альп, держали в трепете Пьемонт и Монферрат, подстерегали идущих к «до­му апостолов» пилигримов. Между тем с Востока надвинулись «новые Гог и Магог» — мадьяры, приводившие в ужас своею кровожадностью и Северную Италию, и долину Рейна, и нынешнюю Францию. Одни варвары сменяли других; и пылали деревянные стены укрепленных городов, рушились монастырские постройки, и монахи со своими ре­ликвиями бежали в крепкие замки.

Во всей империи лежали невозделанные поля, стояли, зарастая ле­сом, руины когда-то цветущих монастырей. «И церкви были без крыш и частью разрушены, и среди стен поднялись вековые деревья и за­крыли вход». В церквах вили себе гнезда птицы и выбирали логовища голодные волки. Все попытки обессиленной феодализующими про­цессами власти отразить врагов приводили лишь к новым угнетениям и без того исстрадавшегося населения. В 858 г. Карл Лысый обра­щается за денежной помощью к епископам, аббатам и знати. Через два года — новая подать в 3000 фунтов серебра. За нею следует еще — в 5000 фунтов, и натуральные повинности, и еще — в 4000 фунтов и так далее. А вместе с этим некому уже было обуздать феодальных хищников, «не умевших щадить пола, возраста и бедности». В эту эпоху пала даже помощь бедным со стороны Церкви и монастырей; и Соборы, епископы и капитулярии тщетно призывают Церковь к вы­полнению одной из ее задач.

Не будем преувеличивать бедствий и преуменьшать упругости со­циальной жизни, умеющей бесконечное число раз возобновлять пре­рванное движение, Внутренние неурядицы и набеги варваров не могли уничтожить всего, и отчаянные войны современников, как и всякие войны, заставляют предполагать больше, чем за ними скрывается на самом деле. Но великая разруха все же заставляла отчаиваться в зем­ных силах и ждать спасения не от них, а от сил небесных. Воспринятое христианство учило во всем видеть всемогущую руку Всевышнего и объяснять бедствия как кару за великие грехи. Нельзя было быть уве­ренным за целость своего имущества, за свою жизнь, мир «преходил», и оставалась одна надежда прилепиться к «непреходящему», спасти свою душу. А эта надежда казалась осуществимой только в признан­ной совершеннейшею формою христианской жизни аскезе. Не так много монастырей погибло — больше уцелело, и наряду с уцелевшими продолжали появляться новые, выносимые аскетической волной, благоприятствуемой тяжелыми условиями жизни. Аскетизм вновь рас­цветает везде: от прирейнских стран до гор и лесов Южной Италии; трепетная мысль о судьбе своей души рвет непрочные узы социальной жизни, ведет опять в неприступную пещеру или в девственный лес.

 

2. В Италии, особенно на юге, не забывались традиции восточного еремитизма. Армянский анахорет Симеон покинул святые места и пе­реселился в Италию. Везде толпы парода окружали этого неслы­ханного аскета, на своем ослике странствовавшего по Италии. Весть о творимых им чудесах неслась перед ним, пилигримы примыкали к не­му. Симеон был в Риме, откуда через Пизу и Лукку пробрался в Север­ную Италию. Через Верчеллы и Турин и через долину Сузы достиг оп Франции, молился у тела апостола Иакова в Испании, был в Англии и кончил жизнь в Мантуанском монастыре. В Великую Пятницу, вспо­миная Христа, пил Симеон уксус и в печали и в слезах бодрствовал до Великого Воскресенья. Доминик из Фолиньо († 1031) жил анахоретом в пещере. По настоянию тосканского маркграфа он основал монас­тырь Спасителя, но в поисках уединения оставилего и предался аскезе и созерцанию на полуразвалившейся башне. Однако снова ему пришлось уступить зову мира. Кампанская и сполетская знать принудили его основать целый ряд монастырей. Симеон и Доминик отнюдь не редкое явление: в Италии X-XI вв. много анахоретов. Им не приходится пользоваться долгим покоем в своем уединении. Около них собираются ученики, знать побуждаем их осно­вывать общежития. Анахореты бегут от мира, скрываются, но мир находит их везде. Часто они и сами не ограничиваются только спасе­нием своей души, проповедуя и борясь с язычеством. Среди них, ве­роятно, есть люди всяких классов общества, но только вышедшие из относительно образованных слоев выдвигаются на первое место, обращают на себя внимание аскетически настроенной знати и могут с ее помощью положить начало жизнеспособным общежитиям. Руко­водство аскетическим движением по-прежнему находится в руках высших классов общества.

В 952 году в герцогской семье Онести, в Равенне родился святой Ромуальд. Желая замолить сорокадневным покаянием грех отца, убившего на поединке своего родственника, двадцатилетний Ромуальд удалился в монастырь святого Аполлинария. Здесь, охваченный атмосферою монашеской жизни, уже с ранних лет задетый тоской по уединению, он решил навсегда покинуть мир. Три года провел святой в монастыре Аполлинария, но наконец, неудовлет­воренный, покинул его и присоединился к известному своею святой жизнью отшельнику Марину. Однообразно протекала их общая жизнь, заполненная бесконечным распеванием псалмов. Скоро слухи о новом аскете дошли до императора ОттонаIII, настоявшего на том, чтобы Ромуальд стал во главе покинутого им монастыря: император надеялся воспользоваться святым для реформы монастырей. Водво­рить желаемую строгость жизни в монастыре святого Аполлинария Ромуальд не мог. Он боролся со своими монахами, реформировал дру­гие мопастыри, основывал новые, бродя по Италии, но мечтал об уединении. В году святой сложил с себя сан аббата и с нескольки­ми учениками поселился в равеннских болотах — в Пере. Этим блуждания Ромуальда не кончились. Вечно ищущий и вечно беспо­койный, пугающий своим бледным, «зеленым» лицом, отталкиваю­щий своею резкостью и крайней неуживчивостью характера, он в 1012 году основал на одной из гор Казентино (в Тоскане) «пустыню» Камальдоли. В основу нового общежития был положен устав Бенедикта, соблюдаемый по всей его строгости и еще усиленный новыми поста­новлениями, навеянными еремитизмом. Братья жили в отдельных кельях, иные запирались навсегда; все ходили босиком, не прикаса­лись к вину, подвергали себя «еремитскому покаянию» — самобичева­ниям; читали Священное Писание, «созерцали» страдания Хрпста.

Основанные Ромуульдом еремитории большею частью расположе­ны в Средней Италии: в Тоскане, Сполето, Камсрино, в равенской об­ласти. Подобные же общежития шли им навстречу с самого юга. Мно­го из них было основано святым Нилом, происхождение большинства темно. Везде еремиты встречали сочувственный прием. Знать давала земли и часто сама вступала в ряды новых монахов. Мало-помалу выработался относительно прочный тип еремитского общежития, окончательно сложившийся к концу ХIIвека в Уставе Радульфа (1080 г.) и ярче всего отраженный в сочинениях Петра Дамьни.

 

3. Несовместимы служение Христу и жизнь в миру, и требуется все напряжение воли, чтобы избежать сетей коварного врага. Есть один только путь спасения — отречься от себя и следовать за Христом, возложив на себя «сладкое иго Господне». Спастись можно, но для этого надо быть «бестрепетным воителем», «евнухом, оскопившим себя самого ради царства небесного», «Постоянным размышлением надо вызывать перед глазами ужасающий образ грядущего суда». И, как ни хороша монастырская жизнь, она недостаточна и кажется распущенною по сравнению с жизнью еремита. Истинный воин Христов бежит в келью. Однако и здесь ожидают его искушения, с которыми, это говорил еще Бенедикт, не справиться единичными усилиями. Для успеха борьбы нужен накопленный веками опыт, за­крепленный в писаниях святых Отцов, в житиях древних пустынни­ков. Отшельник хочет молиться, а перед ним встают образы мира, и тщетны усилия прогнать их: «...как неотвязные мухи, они неизбежно возвращаются назад». Только продуманные «установления» могут облегчить тяжелую дорогу к спасению.

Еремит отрекается от мира. «Не может монах в кошельке своем носить Христа». «Отказавшись от мира, собственностью своею избра­ли мы Бога». Но принцип общежития требовал некоторого смягче­ния идеала абсолютной бедности: чтобы служить Богу, надо было обладать источниками существования, чтобы быть еремитом, надо было не зависеть от труда рук своих. И с этим еремитизм считается так же, как считался Бенедикт. Принцип безусловной бедности умеряется; чтобы предоставить еремитам возможность спасаться, вводится особый класс монастырских рабочих — конверзов. Постепенно их подводят под монашескую дисциплину, превращая в монахов второго ранга. А благодаря этому в монашестве находят себе выход и убежище более демократические классы населения: со­циальный состав монастырей расширяется, хотя и путем внутреннею классового расслоения.

«Покой, безмолвие и пост» — главные цели еремита. «Обязанность священника — совершать таинства, доктора проповедовать; обя­занность еремита — покоиться в посте и молчании», «Сиди в келье своей, — говорит Дамьян, — удерживай язык и живот свой, и спа­сешься». В личном спасении — весь смысл существования еремитория, всеми способами старающегося отграничиться от мира, хотя и бессильного достигнуть этого. Еремиторий представляет собою сово­купность келий с центром в виде церкви или оратория; он, таким обра­зом, как бы возрождает восточные лавры. Вся экономическая жизнь еремитория в идеале не касается келейников:для нее существуют находящиеся под надзором аббата и подведенные под монашескую дисциплину конверзы. В кельях братья живут по одному или по двое. В последнем случае один всегда предстоит, а другой ему повинуется. Но и в случае совместной жизни в одной келье двоих не должен на­рушаться обет молчания. Разговаривать, и то в чрезвычайно ограни­ченных размерах, разрешается лишь молодым, неопытным еще братьям. Свои кельи еремиты оставляют только для совместной мо­литвы в церкви, сопровождаемой проповедью аббата, покаянием «пустынников» в своих грехах и тут же налагаемых аббатом взыска­нием. Это — требуемый уставом Бенедикта так называемый «собор проступков». Колокол дает братьям знать, когда нужно сходиться в церковь. Но уже при Дамьяни избегали собираться в нее во время праздников на неделе, перенося их на воскресенья и предоставляя церковную службу и облегчение поста только тем мо­нахам, «которые пребывали около церкви», а по уставу камальдолийцев во время двух больших годовых постов только два-четыре брата приходили из келии в церковь служить, остальные же не покидали своего заточения. Общение братьев друг с другом по возможности ограничивалось, сводясь к редким и кратким вечерним беседам, и лишь аббат объединял собою отшельников, да близость строений со­здавала видимость общежития.

Под недреманным оком аббата каждый еремит стремился к спасе­нию собственными усилиями. Но устав создавал единообразные, до мелочей разработанные формы этого спасения. В каждой отдельной «пустыне» слагались застывшие и незыблемые, но тем не менее быстро развиваемые вторгающейся извне жизнью формы религиозной жизни и деятельности. Регламентировалось решительно все: одежда, коли­чество пищи, для чего в каждой келье были весы, с помощью которых отшельник мог делить на части полагающуюся ему порцию хлеба и во­ды, количество необходимых псалмодий и так далее. Даже добро­вольные аскетические упражнения выливались в традиционные, пре­дусмотренные уставом формы. Все было направлено к одной цели — к умерщвлению плоти, в каждом движении которой чуялся соблазн. Отсюда строжайший пост: хлеб, соль и вода, «а если что-нибудь к ним прибавляют, в пустыне не считается это постом». Отсюда моления с распростертыми наподобие креста руками, самобичевания и другие изуверские виды покаяния. И героизм аскезы доходил в этих формах до исключительной виртуозности. Один брат ежедневно прочитывал 26 раз по 12 псалмов без перерыва, не опуская распростертых наподо­бие креста рук. Другой прочитывал с поднятыми руками всю Псалтирь и так далее. Самобичевание становилось видом спорта. Один раз к Дамьяни пришел изумлявший неистовством своего покаяния даже за­каленных еремитов Фонте-Авеллана (еремиторий, аббатом которого был Дамьяни) Доминик Веригоносец. «Учитель, — сказал он своему аббату, — сегодня я сделал нечто такое, что не запомню, чтобы делал подобное раньше. В сутки я окончил пение восьми Псалтирей». Надо заметить, что под пением Псалтири обыкновенно подразумевалось ее чтение, сопровождаемое «дисциплиной», или самобичеванием. «По-братски иногда жаловался мне Доминик, — продолжает Дамьяни, — что, часто совершая пение восьми Псалтирей, он никогда не мог испол­нить девяти». Впрочем, позже Доминик «исполнил» даже двенадцать. Еремитории развили, правда чисто внешне, идею покаяния. В эту эпоху, налагая покаяние, считали его годами и даже столетиями, в соответствие с чем и индульгенции давались в тех же размерах. По под­счету, приведенному у Дамьяни, 3000 плетей равняются одному году покаяния, а пение десяти псалмов дает время для нанесения себе 1000 ударов. В Псалтири 150 псалмов, и, следовательно, «пение» одной псал­тири равняется покаянию на пять лет. «Следует, что, кто с дисципли­ною споет 20 Псалтирей, тот может быть уверенным, что совершил по­каяние на сто лет». Доминик Веригоносец, как мы знаем, мог совер­шить в одни сутки покаяние па 60 лет.

Еремитизм X—XI веков ярче всего выражает подъем аскетического понимания христианства, понимания, переходящего в спортивное изуверство и занесшего в индекс святых такого фанатика, как Доми­ник Веригоносец. Идея спасения души и вызванные ею бегство от ми­ра и беспощадная борьба со своею плотью в одинокой келье лежали в основе еремитизма и часто исчерпывали содержание жизни еремита. В лучших случаях на этой почве вырастали и более мягкие мистиче­ские моменты, покрываемые термином «созерцание», но они были редким достоянием немногих исключительно одаренных людей. Еремиторий пытался обособиться от мира, но ему это было еще труднее, чем первым пустынникам и монахам Запада. Он возникал на основе аскетических настроений мира, обязанный ему и своим идеалом, и своим существованием. И мир никогда не порывал связи со своим де­тищем. Рядом с пустыней выстраивались гостиницы для посетителей. Отдельные славные еремиты, как Ромуальд, Нил и Дамьяни, призыва­лись на помощь в борьбе за христианское дело и Церковью и миром. Да и сами аббаты, иногда вместе со всем своим еремиторием, вмеши­вались, как основатель ордена валломброзанцев Джованни Гвальберто, в сутолоку жизни, в распри мирян с епископом, заподозренным (иногда несправедливо) в симонии, поощряли и вызывали насильст­венные действия. Идея реформы монашества не руководила беглеца­ми от мира, озабоченными лишь личной своей судьбой.Эта идея силь­нее чувствовалась иерархией Церкви, пытавшейся не раз осуществить ее на поместных и общих Соборах, вырабатывающей основы монаше­ства вплоть до Латеранского Собора 1215 года и далее властью и знатью. Но и знать, и власть, и Церковь искали опоры в монастырях, вовлекая их в борьбу за их же идеал, вселяя в них идею реформы, на­сильственно облекая пустынника Петра Дамьяии мантией кардинала. И, конечно, с развитием монастыря, вводившим его в гущу мира, и са­ми монахи превращались в энергичных деятелей реформы. «Основа­тель итальянского еремитизма» Ромуальд «хотел весь мир присоеди­нить к монашескому чину». Но эта сторона сильнее выразилась во французских и лотарингском движениях, начавшихся ранее итальян­ского и приобретших большее влияние и известность под именем клюнизма.