ГЛАВА II. Западное монашество до Бенедикта

 

Не прерывавшие общения с Церквами Востока Церкви Запада воспитывают то же понимание христианского идеала и столь же легко поддаются аскетическим тенденциям эпохи. Уже в по­ловине III века приобретают все большее значение аскетические тре­бования. Ревностные христиане и христианки, отрекшись от имущест­ва и брачных уз, по двое, по трое живут в городах, образуя знакомые нам аскетерии Италии, по вы­ражению Блаженного Иеронима. Повышение религиозности пони­мается как аскеза. Галльский магнат Павлин Ноланский отказывается от своих богатств, братски живет со своею женою и переселяется в Италию к могиле святого Феликса. Сделавшись епископом, он не пе­рестает покровительствовать монашеству и аскетизму. Все прочнее укореняется обычай при вступлении в ряды клира порывать плотские сношения со своею женой, и Собор в Эльвире ( 306 г.) угрожает на­рушителям этого обычая лишением сана. Даже среди простых мирян распространяется «духовный брак». Девы дают обет безбрачия, посвя­щая себя Христу. Знатная римлянка Дзелла, с 12 лет «заключив себя в теснины одной комнаты, услаждается широким пространством рая». Она постится, носит грубую тунику, терзающую юное тело. «Никогда не появлялась она в публичных местах, не говорила с мужчинами. Почти невольно поспешала она к преддверию мученичества». Другие в храме торжественно приносят свой обет и получают особое покры­вало, приличествующее невестам Христовым. «Мно­го вдов и дев живут вместе, зарабатывая себе пищу тканьем. Во главе их стоят наиболее почтенные и опытные в нравственном воспитании и образовании духовном». Мало-помалу устанавливается правило ненарушимости обета девства, особенно для торжественно произнесших его virgines velatae.

Знатная римская матрона Марцелла, потеряв мужа через семь месяцев после свадьбы, решила вести религиозную жизнь. Богатый , но уже старый магнат тщетно добивался ее руки. «Иногда и молодые умирают рано», — прислал он сказать ей, намекая на смерть ее мужа. «Молодые иногда умирают рано, — отвечала она, — но старикне проживет долго». Избрав себе уделом «вдовство Христово», Марцелла отказалась от роскошных одежд, «отвергла золото вплоть до ничтожного кольца». Боясь искушений, она не вступала в беседы наедине даже с к клириками и монахами, окружив себя почтенными матронами и целомудренны­ми девами, не посещая дома замужних,«чтобы не видеть того, что презрела». Постясь, молясь, читая Священное Писание, живо интере­совалась Марцелла делами Церкви, употребляя в ее пользу все свое влияние. Ей известно было восточное анахоретство, но тогда в Риме монашество считалось еще подозрительным новшеством, и, несмотря на близкое знакомство с Иеронимом, несмотря на красноречие этого бурного аскета, Марцелла осталась в миру.

На Западе аскетические тенденции прежде всего проявились в большей строгости жизни ревностных христиан, в распространении идеала девства и аскетических требованиях, предъявляемых к клиру. Распространеннейшею формой жизни аскетически настроенных ми­рян являются общежития аскетов или аскеток около города или в са­мом городе (аскетерии — «diversoria sanctorum », как называет их Блаженный Августин). От этих аскетериев через отдельные группы и семьи, ведущие более строгий образ жизни, как группа Марцеллы или семья Павлы, впоследствии вместе с Иеронимом переселившаяся в Вифлеем, незаметен переход к обыкновенным мирянам. С другой сто­роны, были и люди, уходившие от мира, бежавшие на Восток, как Иероним, Руфин и обе Мелании, основывавшие там монастыри. Но на­сколько здесь Запад самостоятелен, сказать трудно. Во всяком случае влияния родины монашества — Востока сказались очень рано и спле­лись до неразличимости с западною аскетическою струей.

Виднейшие Отцы Церкви распространяли идеи аскетизма. «Бог хо­чет, чтобы в нас было Его подобие, чтобы были мы святы, как свят Он сам». «И что будет с тем, кто отдает на поругание члены Христовы и превращает дом Духа Святого в дом порока?» Первою ступенью свя­тости является девство от рождения, второю — девство от второго рождения, то есть от крещения, третьего — моногамия, «когда после одного брака отказывают от влечений пола». Но и единый брак как-то не вяжется с аскетическим настроением эпохи. Правда, сам Тертуллиан, считавший второй брак видом блуда, не решается вполне осудить брачные узы. Однако и он, и Августин, и Киприан, и другие бьются в заколдованном кругу. — Чувство их осуждает всякое плотское влечение и общение, но и Христос, и апостолы признавали брак благом. Отцы Церкви готовы признать брак уступкою человечес­кой слабости: «лучше жениться, чем внутренно сгорать»; но, вопреки своему чувству, они должны признать благословляемый Церковью и Христом плотский союз благом. И поэтому неясны и противоречивы их мнения. Зато тем единодушнее и определеннее они в восхвалении девства. «Хвалю женитьбу, хвалю замужество, но потому, что рож­дают мне дев. Из шипов достаю я розу, из земли — золото, из ракови­ны — жемчужину». «Я охотно сказал бы, — пишет Иероним, — что Бог может все, и однако не может Он возродить падшую деву. Он мо­жет освободить от наказания, но не может возродить испорченной».

Страданиям брака, «когда пухнет чрево, движется младенец, растер­зывая тело», противопоставляется слава девства. В будущей жизни девственниц ожидает особая честь: «Звезда отличается от звезды сия­нием своим, так и воскресение мертвых» Девы должны гордиться Ма­терью Божьей — непорочною девственницей. По духу и девы — мате­ри Христа. Или: Христос, сын Девы, — жених и краса их. — Но есть девы-язычницы. И, принижая их славу, Отцы Церкви стараются пока­зать, что есть принципиальное различие между целомудрием языче­ским и целомудрием христианским: девство дорого не само по себе, а тем, что оно посвящено Богу. Однако не эта мысль, а аскетическое чувство влечет к прославлению целомудрия.

Трудно соблюсти непорочность. «Враг наш — дьявол. Он спешит похитить людей из Церкви Христовой». С ним надо бороться: недаром сказал Спаситель, что принес Он на землю не мир, а меч. «Храните, де­вы, храните то, чем начали быть; храпите то, чем будете!» Не надо по­сещать брачные пиршества, «присутствовать при той свободе распу­щенных речей, которые не следует, нельзя произносить». Не должно сидеть на пирах, во время которых «разгорается голод любострастия и невеста одушевляется к терпению сладострастия, жених — к его дер­зости». «Вино и юность — двойной пожар сладострастия». Девам сле­дует избегать общения даже с женщинами, потому что они уже отрав­лены вожделением. «Будь цикадою ночей!» — «Цвет девы — сам Христос». Но мало презреть плоть, Надо презреть и богатства, как презираем мы мир. «Не наносите ран ушам своим, не привешивайте к ним серег, не возлагайте ожерелий и золотых цепей па шею. Пусть но­ги ваши будут свободны от золотых помех, волосы не накрашены, гла­за взором своим достойны Бога» Скромность и бедность — достояние истинных праведников.

 

2. И вместе с увещаниями святителей несется чарующий ветер с пустынь Востока, появляются на Западе анахореты Египта, доходят рассказы и легенды о них. В 335 году в Трире появился автор «Жития святого Антония» Афанасий Великий. Он был и в Риме, где вместе со своими спутниками авторитетно распространял идеи восточного мо­нашества. Теплый приют в аскетически настроенных римских кругах нашли епископ Антиохии Павел, епископ Констанции (на Кипре), Епифапий, прибывший с ним вместе Блаженный Иероним и другие. Под влиянием их рассказов и примера часть решительно настроенных людей устремилась па Восток, часть старалась на Западе насадить вос­точное монашество. Августин рассказывает, как он и его друг Алипий познакомились с жизнью египетских анахоретов. К увлеченному чтением Посланий апостола Павла Августину зашел его знакомый Понтициан. Радостно заметив, что Августин и Алипий все более увле­каются христианской жизныо, Понтициан стал им рассказывать о «египетском монахе Антонии, имя которого ярче других сияло среди имен рабов Твоих». Удивленные слушатели узнали о «толпах монахов и о плодородных пустынях». Сам Понтициан познакомился с жизнью восточных пустынников совершенно случайно. В бытность императо­ра в Трире он вместе с товарищами отправился погулять за степы го­рода. Двое из них забрели в какой-то дом и нашли там на столе книгу, содержащую житие святого Антония. Один из них стал читать ее и, пораженный, увлекся открывшимся перед ним новым миром на­столько, что решил оставить императорскую службу и служить одно­му Христу. «Я оторвал себя, — сказал он товарищу, — от наших на­дежд и решил служить Богу. С этого часа я остаюсь здесь [в этом доме жили какие-то «Рабы Божии»]. Если тебе тяжело подражать мне, не думай, по крайней мере, мне мешать». Но товарищ присоединился к нему, и, несмотря на уговоры друзей, оба покинули мир.

Часто с жизныо и идеалами восточного пустынножительства зна­комит случай. Но мало-помалу пропаганда становится все планомер­нее. Иероним, Руфин и Сульпиций Север сделали доступным обаяние восточных пустынь широким кругам Запада. Служивший Богу и спа­савший себя в Сирийской Фиваиде Иероним рассказывал и писал о том, как «в обширной пустыне, сожженной лучами солнца», ему мере­щились соблазны римской жизни, как мысленно, а может быть и галлюцинируя, вмешивался он в «хоры дев». «Уста бледнели от пос­тов, а душа бурлила желаниями в хладном теле, и пред человеком, уже ранее положенного ему времени мертвым в плоти своей, кипели одни пожарища сладострастия». Руфин сам был в Египте и сообщал захва­тывающие внимание легендарные сведения об египетских пустын­никах. Смешивал легенду с действительностью и Сульпиций Север. И жадно читались новые книги, напряженно внимали рассказам об анахоретах, считающих непозволительною роскошью все, кроме воды и хлеба. Привлекал героизм пустынников, отрекшихся от мира и бро­сившихся навстречу опасностям в надежде на одного только Бога. Страшна пустыня. Там живут дикие, невиданные звери; там готовы всякого растерзать свирепые драконы, достигающие 15 локтей в дли­ну. Один взгляд их убивает человека. Трудна жизнь пустынника, страшны голодная смерть и дикие звери, но еще ужаснее искушения.

К одному анахорету пришла какая-то женщина и попросила у него приюта на ночь. Пустынник согласился, забыв о хитрости дьявола. Он понял это слишком поздно, когда уже поддался ее соблазнам и обнял ее. Пришелица «тонкою тенью» с диким воем исчезла из рук его, а чер­ти, которых в пустыне множество, стали издеваться над легкомыслен­ным отшельником: «О, ты, возносившийся до небес, как низко ты пал, до самого ада!» Отшельник мог еще спастись, начав снова трудную жизнь лишений и самоотречения. Вместо этого он отчаялся, вернулся в город и предался «всяческому бесстыдству». Отчаянье в своем спасе­нии губит человека — твердость и святое упорство венчаются победою. Один грешник, раскаявшись в своих грехах, бежал в пустыню. Но де­моны не легко упускают свою жертву. Бессильные поколебать его решение, они три ночи подряд нещадно били его. Новый анахорет был тверд, предпочитая смерть жизни во грехах. И демоны отступили от него с воем: «Ты победил, ты победил!»

Святой человек может не бояться ничего. От голода его спасает Бог, посылающий хлеб святым пустынникам, как некогда Он питал пророка Илью. Демоны над святым не властны. Звери покорны его во­ле. Пустынники руками ловят змей и драконов. Один ужасный дракон нагнал страх на все селение. Жители обратились за помощью к анахо­рету, и тот словом своим убил опасного зверя. Все сбежались, изум­ленные чудом, но еще боясь даже трупа дракона, от которого шла страшная вонь, всегда сопровождающая демонов. Только по приказа­нию ободрившего их анахорета, поселяне засыпали дракона песком.

К пустыннику Аммону часто заходили разбойники. «И, так как час­то терпел он от них обиды, пошел он в пустыню и привел оттуда с со­бою двух громадных драконов, и велел им оставаться у порога своего монастыря и охранять вход в него». Сильны святые люди, но им необходимо смирение. Это доказывается примерами и наставлениями святых египетских аббатов и погубленных гордынею анахоретов. Аббат одного монастыря посылал с хлебом к отшельнику, живущему вне монастыря, двух мальчиков. Однажды, возвращаясь, встретили они змея. Мальчики не испугались, а схватили его и, завернув в одеж­ду, с торжеством принесли в монастырь. Все хвалили твердую веру мальчиков, только аббат понял опасность их ранней гордыни и прика­зал обоих высечь, чтобы не приписывали они своей вере дела Божьи.

Подобные рассказы, характеризовавшие идеалы пустынножитель­ства, пленяли воображение современников. К героизму анахоретов, к титанической борьбе с дьяволом рвался аскетически настроенный дух. И пустыня казалась обетованной землей. «О, пустыня, благоухаю­щая весенними цветами Христа! О, пустыня, родившая камни, из ко­торых в Апокалипсисе построен град великого царя! О, пустыня, доверчиво радующаяся Господу! Здесь можно, освободясь от бремени тела, взлететь к чистому сиянию эфира». Но, увлекая чувство своими легендами и рассказами, те же энтузиасты восточного монашества знакомили с правилами его жизни: они перевели на латинский язык уставы Пахомия и Василия Великого.

 

3 Результатом восточного влияния было усиление на Западе аскетического течения. Приверженцы анахоретства и монашества Востока ра­достно смотрели на расцвет западных монашеских общежитий, на стремление в Египет или Палестину, где возникали общежития западных монахов и монахинь (таковы были два основанных Иеронимом и Павлою в Вифлееме монастыря, мужской и женский). Но они стремились к большему: к устранению аскетериев и замене их монастырями. И здесь им пришлось натолкнуться на серьезное сопротивление,

Во время пребывания Иеронима в Риме при Папе Дамасе (382 — 385 гг.) Гельвидий, «новый Герострат», оспаривал девство Марии пос­ле рождения Христа. Этим подрывался один из главных аргументов сторонников монашества. И сам Гельвидий выступал против притяза­ний монахов на особое положение в Церкви. Около того же времени суровый аскет Иовиниан вместе со своими приверженцами начал борьбу с излишествами аскезы. Благодаря проповедям «христианско­го Эпикура» многие покинули безбрачную жизнь. Иовиниан восста­вал против чрезмерного поста: отказ от пищи не более угоден Богу, чем вкушение ее с благодарностью; все создано на потребу человека, и сам Христос принимал участие в брачном пире. Постясь, христиане подражают язычникам — жрецам Кибелы и Изиды. Утверждая непо­рочность Девы Марии после рождения Спасителя, они отрицают истинность тела Христова. И дев, и вдов, и замужних ожидает на небе­сах одинаковая награда. Несколько умереннее в своих нападках был галльский пресвитер Вигиланций. Но и он боролся с излишествами аскезы и недоброжелательно смотрел на рост монашества. Вигилан­ций затрагивал чрезвычайно важный пункт о внецерковности мона­шества. «Если все уйдут в пустыню, — говорил он, — кто будет забо­титься о церквях? Кто будет обращать мирян? Кто станет призывать грешников к добродетели?» Вигиланций верно намечал пределы воз­можного распространения монашества. Равным образом и за деятель­ностью Иовиниана и Гельвидия можно усматривать естественный протест сторонников умеренного христианского идеала, понимавших непримиримость монашества и жизни. Но, если монашество не могло превратить в монахов весь мир и увлечь в пустыню клир, растущая по­пулярность аскетического идеала обеспечивала дальнейшее распро­странение монашества на Западе и быстрое исчезновение противоаскетических течений. За аскезу вступились такие люди, как Иероним и Амвросий, и добились осуждения противников при деятельном со­чувствии большинства видных иерархов.

Епископы основывают монастыри и содействуют их процветанию. Амвросий создает около Милана монастырь, во главе которого стоит пресвитер. Появляются монастыри в Кремоне, Болонье, Равенне, око­ло Павии, в Неаполе, Террачине, в Кампании и Сицилии. На юге Ита­лии селятся василианские монахи. Августин прилагает большие уси­лия к организации африканских женских монастырей и вводит в сре­де своих клириков подобный монашескому образ жизни. Такой же прототип каноникатов появляется в Верчеллах благодаря стараниям епископа Евсевия. Кажется, что заветная мечта Иеронима близка к осуществлению. «Много, — пишет он, — монастырей, дев; бесчислен­но множество монахов, и участившееся служение Богу, прежде быв­шее бесчестием, становится славою». Движение не ограничивается Италией. В IV—V веках монастыри появляются в Галлии, в половине V века они лепятся на южном склоне Юры; несколько позже распро­страняются по Ирландии и Англии; оттуда перебрасываются в Шот­ландию. Быстро растут монастыри и в далекой Германии и в Испании, где уже в IV веке с ними борется местный клир.

На Западе не было таких пустынь, как египетская Фиваида, обрабо­тать которую были бессильны человеческие руки, А между тем стрем­ление к анахоретству и общежитиям пустыни не всех заставляло по­кидать родину и искать спасения на Востоке. Жаждущие пустынно­жительства уходили в леса или горы, заселяли безлюдные острова Тирренского моря или побережья Далмации. Но такие западные «пус­тыни» быстро и легко поддавались труду монахов, превращаясь благо­даря их самоотверженной работе в цветущие места, раскрывая при­родное свое плодородие. С другой стороны, эти «пустыни» ближе ле­жали к населенным центрам, чем окраины Фиваиды, были меньше размерами и поэтому скорее вступали в общение с миром. На Западе было немыслимо долгое обособленное существование монастырского общежития, и особенности страны всегда делали труд пустынника продуктивным. Благодаря всему этому на Западе трудно было удер­жаться крайним формам обособления от мира, как бы ни был силен аскетический порыв. И внешние условия, а не «практический дух За­пада» — величина для историка неуловимая — определяли судьбы за­падного монашества, преобладание в нем форм жизни, подобных василианской. Лавры Пахомия или монастыри Василия Великого, осо­бенно последние, тоже близки были к миру, но эта близость вытекала из сознательного стремления их основателей, а не являлась независи­мым от воли монахов следствием географических и социальных усло­вий. К этому присоединились и внутренние особенности монашества Запада. На Востоке развитие форм аскетической жизни было свобод­ным и самодовлеющим процессом. На Западе теоретики и энтузиасты аскезы сознательно стремились воспользоваться местными аскетическими течениями для насаждения монашества восточного типа. Уско­ряя естественный процесс, они нетерпеливо пытались сломить кос­ность христианского общества, бросались в литературную полемику со своими противниками, готовы были мечтать о монахизации всего мира. В силу этого резче всплыло различие христианского и христианско-аскетического идеалов, и возникавшее в бурях борьбы западное мо­нашество этою самого борьбою связывалось с клиром и миром. Но это приближение к миру только сильная тенденция, наряду с которой существовали и другие. Характерные черты западного монашества только определялись, и первые моменты его существования во мно­гом аналогичны восточному. Условия жизни и незаметные для совре­менников особенности западного аскетизма лишь медленно обна­руживаются в его постепенно нарастающих индивидуальных чертах.

 

4. В первой четверти IV века мы находим в Вероне затворницу (инклузу) Тевтерию или Туску. Другая римская затворница того же IV века провела в молчании 25 лет. Много инклузов было в Галлии, и среди них 12-летний мальчик Анатолий. Нередко затворничество или анахоретство являлось исходным моментом монашеского общежития. Есть некоторые намеки на существование бродячего монашества. По свиде­тельству Августина, «под монашеской одеждою по провинциям блуж­дает много лицемеров, никуда не посланных, нигде не останавливаю­щихся, нигде не садящихся». Они обманывают народ, требуя «оплаты мнимой святости». К таким «гировагам» может быть причислен и из­вестный уже нам Иовиниан вместе со своими «министрами». До из­вестной степени в связи с этим видом монашества стояли так назы­ваемые циркумцеллионы, выродившиеся в секту и доставившие много хлопот африканской Церкви. На Западе Церковь ранее, чем на Восто­ке, выступила с энергичными мерами, направленными к устранению этих отрицательных или подозрительных видов монашества, и по­старались огородить его от мира. Арльские Соборы 443 и 452 гг. и Турский 461 г. запретили возвращение монахов в мир; Ваннский Собор 465 г. запретил монахам передвижения без епископского дозволения.

Возникновение монастырей в большинстве случаев ускользает от нашего наблюдения, но общие черты всплывают в единичных, доступ­ных изучению, процессах.

Сын римского военного трибуна Мартин еще отроком, получая свое образование в Павии, сделался оглашенным (катехуменом), мечтал о пустыне и жизни анахорета, но мечта осуществилась позже. От 15-ти до 20-ти лет Мартин служил в войске, 18-ти лет принял крещение и, оставив военную службу, преследуемый на родине арианами, изгнан­ный ими из Милана, бежал на остров Галлинарию, около Генуи. Здесь вместе со спутником своим, каким-то пресвите­ром — «мужем великой добродетели», питался он корнями трав. Позже, после 360 г., Мартин появляется около епископа Пуатье Гилария. В верхней Италии святой ознакомился с итальянским монашест­вом, окружавшие Гилария аскеты содействовали его решению отречь­ся от мира. Мартин получил от Гилария небольшой кусок земли по­близости от Пуатье и основал на нем маленький монастырь. Насильственно посвященный в епископы Тура, Мартин продолжал свою аскетическую жизнь, вызывая порица­ния со стороны других епископов за свое «презренное лицо, за грязную одежду и неподстриженные волосы». В дикой пустыне между Луарою и обрамлявшими правый ее берег скалами основал он новый и наибо­лее известный монастырь. «Место было так скрыто и удалено, что Мартин мог не желать уединения пус­тыни». Но для него Мармутье служил лишь временным прибежищем и местом отдохновения от пастырских забот. Мыслью благочестивого епископа было основать строгий монастырь. Собравшиеся около него 80 учеников вели крайне суровую жизнь, отказавшись от имущества и живя милостынею из доходов церкви. Жилищами их были пещеры или деревянные хижины. Как египетские пустынники, сходились они вместе только на общую молитву и поздний и скудный вечерний обед. Как Иоанн Креститель, одевались они в одежды из верблюжьего во­лоса. Более старые молились и несли па себе церковные службы, бо­лее молодые переписывали священные книги. До глубокой старости насаждал Мартин монашество в Галлии, основывая все новые и новые монастыри. 2000 монахов провожали его тело в могилу, около кото­рой скоро начали совершаться чудеса.

К знатному роду северной Франции принадлежал святой Гонорат. Его не привлекала политическая деятельность или спокойная жизнь крупного магната, не привлекала и литература — гордость галльской знати V века. Рано начал он думать о святом одиночестве. Чтобы развлечь сына и прогнать несоответствующие положению магната мечты, отец отправил Гонората вместе с его братом Венанцием пу­тешествовать. Но Гонорат обманул ожидания отца, склонив к рели­гиозной жизни и брата. Оба роздали свои деньги бедным и под руко­водством старца-отшельника Капразия начали аскетическую жизнь на одном из островков около Марселя. Увлеченные рассказами об отшельниках Востока, они отправились туда. Но вернулся один Гоно­рат: Венанций по дороге умер. Гонорат избрал для служения Богу один из леринских островков — Лерин (теперь St. Honorat), против Канн. Вся эта группа островов (самым большим был Леро, теперь St. Marguerite); окружность Лерина равняется трем километрам), покры­тая болотами и лесами, кишащая змеями, была еще не заселена. Здесь на Лерине Гонорат вместе с примкнувшими к нему аскетам и начал жизнь египетских анахоретов (400—410 гг.). И, несмотря на постоянные туманы, на опасности одинокой жизни среди лесов, бо­лот и змей, стремление к аскезе было так велико, что число учеников-пустынников быстро возрастало.

Свободно сложившаяся, заселившая Лерин, а за ним Леро и друше острова, группа напоминала строем жизни своей египетские лавры. Братья жили в отдельных «кельях», собираясь вместе на богослужения и, может быть, на обед. Рядом с этою осевшею на Лерине «лаврою», в других частях его и на Леро жили уединившиеся монахи-анахореты.

Во главе всех стоял сам Гонорат, еще до основания своего монастыря принявший сан пресвитера, и его устными указаниями направлялась жизнь братства и анахоретов. Не писанный устав, а обычай определял пост и молитвы, песнопения и чтения Священного Писания. Источником существования был труд. Монахи ловили рыбу изготовленными их же руками сетями; обрабатывали землю, сея хлеб и возделывая виноград. И мало-помалу изменялся прежний дикий вид Леринских островов.

Лерин превратился в центр южно-галльской аскезы. Из него вышло много епископов. На него опиралось полупелагианство. Уже одно это указывает на некоторую духовную культуру леринских монахов. Но она, эта культура, свойственна не только монастырю святого Гонората. Указания на нее мы ловим и в известиях о других монастырских общежитиях эпохи (например, в том же Мармутье). Целью «монас­тырской науки» было чтение и изучение Священного Писания и душеспасительных книг, особенно житий святых и пустынников. Но она выходила далеко за эти пределы, не отличаясь резко от духовной культуры магнатов эпохи. Это объясняется социальным составом мо­настырей. Более всего и ранее всего увлекались аскетизмом Востока образованные слои общества, а они вместе с тем были и магнатскими. Только образованному магнату или клирику, культура которого от магнатской не отличалась, были доступны блестящие и пламенные произведения Иерорима и Августина, сочинения Руфина и Сульпиция Севера. Аристократия же ранее всего явилась деятельною силой за­падного христианства. Не мудрено, что и аскетизм ранее всего захва­тывает магнатские круги или, во всяком случае, круги, задетые маг­натской культурой. Большинство известных нам основателей монас­тырей были людьми знатными и образованными. Трудно определить социальный и культурный состав монастырей, но мы знаем, что среди монахов Мармутье «было много знатных людей»; что аббаты Лерина, занимавшие епископские кафедры, обладали достаточным образова­нием, чтобы вести богословские споры и наслаждаться духовным об­щением с блестящими представителями галло-римской культуры, От­личительною чертой монастырей IV—V и следующих веков можно считать аристократизм их состава и, во всяком случае, если не числен­ное, то моральное преобладание высших классов общества. А вместе с магнатами проникла в монастыри и духовная культура эпохи, по су­ществу, аристократическая. Укоренялись традиционные навыки и приемы преподавания, традиционные содержание и форма его. Иероним не мог забыть красот Цицерона даже под палящим солнцем Си­рийской Фиваиды, и кто старался забыть его, тот все же невольно под­давался его стилю и его литературным заветам. Привыкший в миру к тонкостям стиля, вжившийся в мир римской мифологии и традиции римской литературы, магнат не мог забыть их и в пустыне, читая Иеронимов перевод Библии, вспоминая старые эстетические наслаж­дения за вызывающими их произведениями Августина. Так с самых начал своих западное монашество воспринимает и храпит духовную культуру падающей римской империи, будучи не в силах ее христиа­низировать, удалить из нее все языческие красоты подобно тому, как иудей обстригает волосы и ногти жене язычнице.

 

5. Монастыри возникали везде, вне зависимости друг от друга со­здаваемые общим аскетическим течением. Естественно, что не было и единообразной организации монашеской жизни. Все находилось еще в движении, в процессе становления. Обнаружилась лишь общая и сильная тенденция к воспроизведению на Западе форм восточного монашества. Но различны были источники, из которых почерпались сведения о формах совершенной жизни, осуществленных восточными пустынниками, и различно преломлялся идеал Востока в уме много­численных основателей монастырей, в неравной мере преобразовы­вался ими. «Мы видим перед собою, — говорил Кассиан, — почти столько же образов жизни, сколько монастырей и келий». В одних об­щежитиях, как в Лерине, довольствовались подражанием жизни еги­петских еремитов в общей форме под руководством сначала Гонората, потом обычая, и, видимо, не испытывали нужды в писаном уставе. В других клали в основу жизни устав Пахомия, переведенный Иеронимом, или видоизмененный устав Василия Великого. Иногда руководи­лись сразу обоими уставами, или часть монахов данного общежития следовала предписаниям Пахомия, другая — Василия. Создавались и новые уставы. Так, в женских монастырях был распространен «Устав Августина», собственно говоря, изложенные им в письме к монахи­ням мысли о монастырской жизни. Рядом с этим «Правилом» стояло Правило Цезария Арльского, сочетавшего постановления Василия Ве­ликого с положениями Августина, и другие.

Такое состояние монашества более всего должно было затрагивать и волновать его приверженцев и идеологов. Для того чтобы монаше­ство могло занять в христианском обществе и Церкви то место, котрое они ему готовили, было необходимо известное единообразие мона­шеской жизни, признаваемые всеми основы ее. Нужно было известным образом примирить и сочетать часто противоречившие одни дру­гим идеалы анахоретства и монашеского общежития. И не все создавшееся на Востоке подходило к климату и условиям жизни Запада. Чувствовалась потребность в кодификации монастырских уставов. И первую попытку в этом направлении сделал Кассиан (род. ок. 360 г.). Он хорошо знал Восток: Палестину, где прожил некоторое время в одном вифлеемском монастыре, и Нижний Египет, с жизныо монахов которого ознакомился в течение своих семилетних странствий по нем.

Пребывание же в Константинополе и дружба с Иоанном Златоустом позволили Кассиану ближе узнать и василианское монашество.

Кассиан — одушевленный идеолог монашества. «Цель исповеда­ния — Царство Божие; назначение же наше — чистота сердца, без ко­торой никто не может достигнуть этой цели». В двух своих сочине­ниях Кассиан излагает все, «касающееся внешних обязанностей чело­века и установления общежительного», и (в другом) «касающееся жизни внутреннего человека, совершенства сердца, жиз­ни и учения анахоретов». Монашеский идеал рисовался Кассиану в чертах восточного пустынножительства. Но, придавая значение мест­ным условиям — климату и общественной жизни, он старался долж­ным образом видоизменить основы монашества, приспособить его к Западу. Так, описав одежду египетских монахов, Кассиан замечает: «Мы должны соблюдать лишь то, что допускается положением места или провинции». Носить одну тунику не позволяет суровая зи­ма, другие же особенности одежды анахоретов не послужат поучению мирян, а вызовут только смех. Примыкая к идеалу египетских лавр, Кассиан выдвигает еремитскую сторону монашества. Монахи должны работать в отдельных кельях. Но Кассиан против излишеств аскезы, против вериг, мешающих работать и вселяющих гордыню, против чрезмерного поста. Точнее регламентируя монашескую жизнь, он вве­дением утрени доводит число суточных молений до семи, и — опять смягчение египетских нравов — вместо одной вечерней еды вводит две еды в день. Монастырь огораживается от мира, но в нем особенное значение придается труду, по условиям Запада долженствующему приблизить его к обществу, и выход из обще­жития еще открыт для желающего: нет так называемой stabilitas loci.

Как дающие полную и детальную картину жизни монашества, как приспособляющие близкий всем восточный идеал к условиям Запада, сочинения Кассиапа дают теоретическое завершение западному мо­нашеству в первый период его существования. Они делаются настоль­ного книгою средневекового монаха, читаемою во многих монастырях во время обеда братьев, рекомендуемою самим Бенедиктом. Но они были бессильны устранить многоуставие, не конкретизируя в ясной и краткой форме мысли их автора, слишком громоздкие и обширные, чтобы стать уставом. Правда, друг Кассиана епископ лионский Евхерий составил краткое извлечение из его сочинений, так называемый «Устав Кассиана», который и получил некоторое распространение и оказал влияние на другие уставы. Но для того, чтобы добиться безраз­дельного господства, мало было уважаемого и прекрасного «Прави­ла», нужна была еще власть, способная провести его признание всеми общежитиями. Единственной такою универсальною властью было папство, а оно отдало предпочтение уставу Бенедикта. Но от этого не умалилось значение труда Кассиана, впервые в ясной и логичной фор­ме изложившего принципы монашества. Устав Бенедикта ограничи­вался только самыми общими положениями, и, для того чтобы углу­биться в монашеский идеал, для того чтобы должным образом понять самый бенедиктинский устав, необходимо было обращаться к сочине­ниям Кассиана.