ГЛАВА I. Начала монашества

 

1. Монашество — историческая форма осуществления аскетичес­кого идеала. В основе же этого идеала лежит дуалистическое мирочувствование и, в более развитом виде его, — миропони­мание. Если существует тот или иной вид, та или иная степень дуализ­ма, хотя бы в противопоставлении добра и зла, духа и тела, попытка доставить торжество тому, что признается ценным, необходимо при­водит к аскезе. В этом смысле всякое самоупражнение, духовное са­мовоспитание, достигаемое путем воздержания от ряда своих жела­ний или путем устремления к добру (благодаря чему многие желания отпадают сами собой) уже будет аскезою. И нет принципиальной раз­ницы между духовной борьбою со своими «грехами» (прямой — в пер­вом случае, косвенный — во втором) и самобичеванием, какие бы ди­кие формы оно ни принимало. Разница — в силе борьбы признаваемо­го положительным с тем, что признается отрицательным, в ожесто­ченности ее и во внешних ее проявлениях, то есть в средствах борьбы Чем интенсивнее дуалистическое мирочувствование, чем сильнее ощущается сила зла, тем ярче проявления аскезы. Наоборот, «при­рожденная святость», благодать увлечения добром, при которой пре­одоление зла является не главною целью, а следствием, вторичным эффектом, делают излишними крайние формы аскезы, легкою борьбу со злом, но не устраняют аскезы, потому что для этого надо было бы стереть само различие между добром и злом.

В христианском учении даны основы дуализма и аскетизма. Их нельзя выкинуть из священных книг, не разрушив содержащегося в них учения. Юноша спрашивал у Христа, что делать, чтобы быть со­вершенным, и получил ответ: «Если хочешь быть совершенным, иди, продай все, чем обладаешь, и раздай полученное бедным и приди, и следуй за мной!» «Всякий, — прибавил Христос, — кто оставит ради имени Моего дом, братьев, сестер, отца, мать, жену или детей или поля свои, получит за это сторицею и будет обладать жизнью вечной». Трудно богатому войти в Царствие Божие, и высок поставленный Христом, осуществляемый Им и Его верными учениками идеал. «Лучше не жениться», — толковали слова Иисуса апостолы. «Не все вмещают этот завет, — отвечал Он им, — но те, кому дано вместить его, есть скопцы, так и рожденные скопцами чревом матери своей. И есть скопцы, оскопленные людьми. И есть скопцы, оскопившие себя сами ради Царствия Небесного. Кто может вместить — да вместит». Осуществлялся ли идеал Христов «скопцами от рождения» легко и свободно, в силу самопроизвольного внутреннего стремления к добру, или же «оскопившими себя» — ценой страданий и борьбы, он предпо­лагал различие добра и зла, был дуалистичен, требовал отвержения зла — был (пассивно или активно) аскетичен. Понимая высоту своего идеала, Спаситель не требовал от всех полного его соблюдения, снисходя и прощая. Но и неполное осуществление идеала было дуа­лизмом, предполагая сознательное стремление к нему, аскетизмом, требуя отказа от зла. Всех же, кто чувствовал в себе силы, достаточные для того, чтобы поднять бремя неудобоносимое, Христос звал к со­вершенству, к высшему, что доступно было человеку — к «следова­нию за Ним», и, следовательно, к отречению от мира — к высшей сте­пени аскезы или к собственно аскетизму.

Но исчерпывалось ли содержание нового учения аскетизмом? — Нет, потому что совершенный должен был «следовать за Христом», а это понятие шире аскезы, выходя за пределы победы над собой и ду­ховного единения с Богом. Истинный ученик Христа становился «апо­столом благовестил Царства Божьего». Задача индивидуального спа­сения соединялась с задачами социально-религиозными. Но все апос­толами быть не могли. Ни Христос, ни ученики Его к этому всех и не звали, насаждая более умеренный, более примиримый с миром идеал. Апостолы даже ревниво и подозрительно относились к самозваным ученикам Спасителя, и самому Павлу пришлось выдержать нелегкую борьбу с Двенадцатью. Под влиянием апостолов и их преемников в христианских общинах Сирии и Палестины, Малой Азии, Греции и Запада расцветал умеренный идеал христианской жизни, идеал уме­ренного подражания Христу, совмещавший основные моральные за­веты Евангелия с жизнью в миру, с обладанием имуществом и с семьею. Росла христианская литература, и все труднее становилось понять мысль Христа так, как поняли ее первые ученики Его. Идеал апостольства заволакивался новым идеалом, вступавшим в сочетание с идеалами, взросшими на почве язычества, и становившимся тра­диционным. Благодать учительства, евангелизации стала достоянием немногих сравнительно «харизматиков». Благовестие ограничивалось территориально, соединялось с относительною оседлостью, и место апостолов заступал возникающий клир. Стремящийся к совершенству уже не пил спасительную воду у ее истока, искал и находил ответы на свои запросы в понимании христианства, выросшем в оседлых хрис­тианских общинах, незаметно для себя самого толковал учение Иису­са сообразно со своими настроениями и воззрениями.

Греко-римский мир апостольского и послеапостольского мира меч­тал о спасении души, расколов единство космоса, приняв одну его по­ловину и отвергая другую. Новоплатовновцы стремились к невидимо­му Благу, преодолевая зло чувственного мира; хотели от плоти под­няться к Божеству, вырабатывая формы аскезы и утверждая дуалис­тическое миропонимание. Аналогичные дуалистическо-аскетические моменты находим мы и у новопифагорейцев и стоиков. Иудаизм, под­даваясь эллинистическим влияниям, и продолжая свое развитие, по­дошел к тому же. Назореи избегали всего «нечистого», отдавали себя Богу, творя «великий обет»; вино не касалось их уст и железо — их длинных волос. Терапевты удалялись от мира в свои «монастыри», предаваясь там чтению своих священных книг и созерцанию. Ессеи приносили «страшную клятву» — чтили Бога, исполняли Его запове­ди, жили вместе, отказываясь от личного имущества и постясь. Везде всплывает дуалистическо-аскетический идеал — порыв к Богу и жажда спасения. И не только идеал, а и формы его осуществления уже подготовлены долгим развитием. Монашеские общежития встре­чаем мы у терапевтов, ессеев и служителей Сераписа. Одинокие аске­ты выходят из среды новоплатоновцев.

Стремящиеся к совершенству прежде всего останавливались па привычном для них идеале аскезы, думая не о других, а о своей душе. Они искали в христианстве того, что уже жило в них самих. Огненны­ми буквами были написаны для них призывы Христа к самоотрече­нию, и сияние этих букв затемняло или представляло в ином свете со­циально-религиозное содержание христианства, переставшего быть учением немногих и понимаемого иначе, чем прежде. И где могли найти они идею апостольства, которую клир старался сделать исключи­тельно своим достоянием и которую толковал иначе, чем прежде толковали ее сами апостолы? Сочетание апостольской миссии с аскетизмом стало как-то трудно осуществимым. Крайнее развитие одной исклю­чало другую. Пресвитеру, или диакону, или епископу, посвящавшим свои силы заботам о жизни общины, материальным и культовым задачам, трудно было развить энергию аскезы С другой стороны, аскет, озабоченный своею судьбой, не склонен был думать о ближних. Хрис­тос призывал к самоотречению. Он говорил, что не было «среди рожденных женщинами» человека выше Иоанна Крестителя, а Иоанн был суровый аскет, истязавший свою плоть одеждою из верблюжьей шерсти, питавшийся акридами и диким медом. Иоанн «не пил и не ел». Христос звал идти за Собою, а Сам Он удалялся в пустыню, пос­тился сорок дней, избрал себе плотские страдания. И в Ветхом Завете Моисей, Илья и Елисей удалялись в пещеры, и собирались около них «сыновья пророков». Правда, апостол Павел не звал в пустыню, но и он, как все, склонялся к той же форме аскетизма, предписывая так пользоваться благами мира, чтобы это не походило на пользование ими. Так в христианском учении находили не только аскетический идеал, действительно присущий ему, но и ту форму этого идеала, ко­торая соответствовала вкусам и стремлениям эпохи. Так в идеале со­вершенства выпадал элемент апостольской миссии, что было облегче­но развитием христианства. Умеренному идеалу противопоставлялся уже не идеал аскета-апостола, а идеал аскета-одиночки, спасающего только себя и видевшего в этой задаче суть учения Христа и настоя­щее подражание ему.

 

2. Рано появились аскеты. В конце I века в римской общине некото­рые христиане добровольно воздерживались от брака или от супру­жеских сношений. Игнатий Антиохийский увещал всех, кто может, хранить в честь тела Господня девство. По свидетельству современных писателей, много женщин и мужчин сохраняло целомудрие от детства до глубокой старости. Ориген считает отличительными чертами ис­тинного христианина безбрачие, отказ от собственности, воздержание от мяса и вина, посты, и сам живет самоотверженным аскетом. Отцы Церкви старательно противопоставляют христианских аскетов язы­ческим, но они не в силах затушевать тожественность стремлений тех и других. Аскеты уже пользуются особенным уважением в Церкви. В храмах они занимают место рядом с пресвитерами, вдвигаясь между клиром и мирянами. Вместе с пророками, апостолами и мучениками аскеты причисляются к столпам Церкви, напоминают светлую толпу девственников, изображенную автором Апокалипсиса. Приходится уже сталкиваться и с их подымающимся самосознанием, указывать им на опасность и неуместность гордыни.

Трудно провести линию, отделяющую аскетов от религиозных мирян, но кое-где аскеты обособляются в особые группы: в обще­жития (аскетерии) или в бродячие товарищества. Такие уже даль­ше от мира, но все еще в нем. Другие были решительнее, покидая свою семью и родину и удаляясь в пустыню. «Кто блажен?» — спрашивал Ориген и отвечал: «Тот, кто уходит от мира, чтобы все­го себя предать Господу».

Воодушевленные увещаниями Отцов Церкви, девственницы замы­кались от мира, образуя общежития; мужчины бежали в пустыню, следуя за Христом и Иоанном Крестителем. Епископ Иерусалима Нарцисс провел много лет в дикой пустыне, вызвал сочувственное удивление своих современников. Росту пустынножительства способст­вовали и преследования христиан. При Деции (250—251 гг.), Валериа­не (257—258 гг.) и позже при Лицинии (315 или 319 г.) много египет­ских христиан бежало в пустыню и горы. Много из них гибло от голода и жажды, от болезней или диких зверей. Проходила гроза, и беглецы возвращались, но не все. Иные так и оставались в полюбившемся им уединении небольшими ли группами, одинокими ли анахоретами.

Египетские пустыни — колыбель монашества. Павел Фивский бежал от преследования Деция в горы Фиваиды, оставив свое соседст­вующее с пустынею поместье. Он избрал себе жилищем пещеру, от­крытую сверху и загороженную от посторонних глаз скалою. Пищею Павла были финики соседней пальмы, воду брал он в бьющем из ска­лы источнике. Он навсегда остался в своей пустыне, превратив вре­менное и случайное покаяние в постоянное и любимое. Его не прельстило даже торжество христианства при Константине. «Основа­тель и царь монашеской жизни» умер в своей пещере глубоким стар­цем в 347 году. Львы, рассказывает легенда, вырыли могилу святому отшельнику. Павел случайно приобрел известность. Большинство анахоретов жило и умерло в безвестности. Они селились около источ­ника, около финиковой пальмы в пещерах или заброшенных могилах или под открытым небом в жалких шалашах. Они приносили сплетен­ные ими в часы досуга корзины или циновки в соседние селения и вы­менивали их на хлеб и соль. И пустыня превращалась в сад Господень, расцветала, как лилия. Анахореты как бы говорили Христу: «Смотри, мы все оставили и последовали за Тобой!» «Ступайте в Фиваиду! — восклицал позже Иоанн Златоуст. — Вы найдете там пустыню пре­краснее рая, тысячи хоров ангелов в человеческом образе, целые пле­мена мучеников, целые толпы дев. Там увидите вы скованным адского тирана и победоносным и славным Христа».

Анахореты рассеялись по пустыням Египта, не только по Фиваидс, а и по Нижнему Египту: по горам, окаймляющим долину Нила, в пустынях Скитской (теперь Вади или Натрун — на западе от дельты Нила) и Нитрийской (по соседству с первой). В III—IV вв. становятся заметны­ми анахореты на Синайском полуострове, куда они проникли изЕгип­та, в Сирии, Восточной Киликии, около Антиохии — в получающей имя сирийской Фиваиды Халкидской пустыне, в Палестине около Иор­дана и в других местах Востока. Единообразия жизни не было. Одни, как Павел Фивский, порывали всякое сношение с миром. Другие, как знаменитая Таис, замуровывались на всю жизнь, получая пищу и питье через маленькое проделанное для этого отверстие, третьи сковывали себя цепями так, что могли ходить только в согнутом по­ложении. В V веке в северной Сирии развивается своеобразная форма отшельничества — жизнь на высокой колонне (столпничество). Но всех объединяло покаянное настроение и борьба с плотью во имя спа­сения души и единения с Богом. Это же связывало анахоретов пустынь с более близкими к миру аскетами. Последние жили около городов или в самих городах, по двое, по трое вместе, не вполне отказываясь даже от имущества (сарабаиты), или бродили с места на место (гироваги), даже основывали новые христианские общины, как бы продолжая деятельность апостолов. Некоторые ограничивали свое блуждание од­ною пустынею (боски), питаясь травами и кореньями, как звери. Но главным слоем, с которым связана дальнейшая история монашества, все же оставались относительно оседлые анахореты пустынь. Осталь­ные виды монашества исчезли в дальнейшем его развитии.

С самого начала наряду с совершенно одинокими анахоретами бы­ли и гнезда их; и чем больше распространялось бегство от мира в пус­тыню, тем больше становилось таких гнезд. Незаметен и неуловим поэтому переход от чистого анахоретства к общежительным формам монашества, и только предание связывает первые объединения ана­хоретов с именем Антония Египетского. Рано лишившись родителей, он увлечен был волною аскетизма. Услышанные им в церкви слова Христа, обращенные к юноше, были для него призывом к жизни анахорета: дитя своего века, он чужд был понимания их в смысле при­зыва к апостольской деятельности. Антоний сначала начал жизнь пустынника под руководством старого анахорета, потом перебрался в горную пустыню на правом берегу Нила, поселившись в развалинах оставленной крепости. Друзья приносили ему пищу, Медленно росла слава Антония, привлекая к нему жаждавших совета духовного мирян и подражателей, селившихся около. В начале IV века «вся окрестная пустыня уже была заселена монахами», понастроившими себе хижины или избравшими жилищами своими пещеры. Антоний был их «отцом» В 311 году он покинул свое уединение, чтобы обо­дрить преследуемых Максимином александрийских монахов. Он вер­нулся назад, но не надолго. В поисках уединения Антоний поселился на пустынной горе около Красного моря, Но «отец» не оставил своих детей, время от времени посещая их, ободряя и наставляя, радуясь преуспеянию маленького поселка.

Добровольно сплотились около Антония ученики, охотно подчи­нившись руководству его или указанных им старых испытанных братьев. Мы еще далеки от монастырского общежития, но объедине­ние анахоретов уже совершилось. Ученики и преемники Антония пла­номерно продолжали работу великого пустынника, создавая колонии еремитов — «лавры» Но следует заметить, что поздние предания свя­зали с именем или влиянием Антония и многие самостоятельно воз­никшие лавры. Нам известны некоторые из «еремиториев» в Нижнем Египте. У каждого пустынника была своя «келья». Днем каждый рабо­тал для того, чтобы добыть себе пропитание и одежду. С девяти часов он начинал в своей келье пение псалмов. В субботу и воскресенье все собирались в маленькой церкви. Один из анахоретов-пресвитеров со­вершал Евхаристию и проповедовал. Испытанные пустынники могли оставлять свою колонию и удаляться в кельи, находящиеся на таком расстоянии друг от друга, что спасающиеся в них не могли видеть и слышать друг друга. Но по субботам и воскресеньям и они собирались в общую церковку. В подобных колониях, даже в скитской пустыне, где сильнее выдвигалось уединение, уже ясно проступает общежи­тельный момент. И в то же время они не чужды некоторой связи с ми­ром. Пустынники сбывают свои работы в соседние селения. Заходят к ним и миряне; для посетителей даже выстроено особое помещение гостиница. Число анахоретов, живущих в таких лаврах в Нитрийской пустыне, доходило в IV веке до 5000 человек; число «учеников Анто­ния» определяли в 6000.

Пахомий, прежний солдат, еще до принятия им христианства был аскетом. Он жил пустынником па берегу Нила, около оставленного храма Сераписа, обрабатывая огород, плодами которого питался, от­давая излишек бедным. Приняв христианство, Пахомий скоро пришел к мысли о создании монашеского общежития, в котором жи­вущие вместе монахи были бы объединены не только фактом сожи­тельства, но и общностью служения Богу. С помощью собравшихся около него учеников Пахомий построил несколько домов для жития монахов с церковью в их центре. Возник первый монастырь Табеннизи (до 328 г.). Вместе с увеличением притока учеников появилось и девять других, среди которых первое место занял Бафуа (теперь Фау). Немного позже Пахомий основал и два женских монастыря. Монахи Пахомия отличались от прочих прежде всего однообразною одеждою. Они отказывались от всякой личной собственности. Жизнь их проте­кала в молитвах и труде: плетеных работах, садоводстве и огородни­честве, позднее — еще в земледелии и ремесленных работах. Развитие хозяйственной деятельности общежитий привело даже к некоторой дифференциации труда внутри их, и одно из житий Пахомия называет целый ряд монахов, посвятивших себя определенному роду деятельности: 7 кузнецов, 15 сапожников, 50 земледельцев и так далее. Но труд не являлся самоцелью, он рассматривался как служение Богу и должен был сопровождаться молитвами и молчанием. Принятые в число братьев только после некоторого искуса и наставлений, давае­мых опытными, «истинными» монахами, становились полноправными членами общежития. Монахи каждом «лавры» делились на декурии. Для каждых двадцати монахов отводилосьособенное здание, в котором они и жили под надзором и руководством «домоправителя», причем деление это совпадало с делением монахов по роду занятий. В общем доме у каждого была своя келья, двери которой для облегчения надзора всегда должны были быть открытыми. Три-четы­ре дома составляли трибу, каждая из которых по очереди в течение недели несла на себе работы, касающиеся всего монастыря, заведуя кухней, церковью и прочим. Утром и вечером все собирались на об­щую молитву; по субботам и воскресеньям — на литургию. Три раза в неделю «старшие» наставляли братьев в вере и монашеской жизни, разъясняли их недоумения. «Старшие» же руководили и чтением братьев, указывая им, какие книги следует брать из монастырской библиотеки, отвечая на возникавшие по поводу этого чтения вопросы. Таким образом, религиозная жизнь брата определялась известною одинаковою для всех формою более, чем в лаврах Нитрийской или Скитской пустынь или в монастырях Антония. Этим был положен предел личной религиозной инициативе, и желающий спастись, всту­пая в монастырь Пахомия, признавал известный идеал жизни и, под­чиняя ему свою волю, мог проявлять свое религиозное воодушевление только в рамках, данных запечатленною в уставе традицией. Может быть, благодаря этому до известной степени и ограничивался рели­гиозный порыв, но зато традиционная форма жизни, устраняя воз­можные индивидуальные отклонения, тем более влияла на среднюю массу вступающих, воспитывала их и не позволяла отступать назад.

Отдельные общежития не теряли связи друг с другом. Дважды в год все монахи должны были собираться в главном монастыре, аббату, или «отцу», которого были подчинены местные аббаты. И связь была тем сильнее, что она не была только религиозною. Все сработанное монахами доставлялось чрез посредство местных аббатов в Бафуа, где главный эконом распределял все доставленное между отдельными мо­настырями сообразно их нуждам, излишек же отправлял па продажу в соседние города, даже в Александрию. И понятно, что, несмотря на все стремление Пахомия огородить монастырь от мира, связь между тем и другим с течением времени только крепла и развивалась.

Так под неограниченною властью главного аббата жила крепкая и единая организация, обеспечивавшая личное спасение определенны­ми формами труда и молитвы, протекавших под строгим и бдитель­ным надзором, и в то же время обеспечившая свое существование продуманною организацией монашеского труда и связью своею с экономическою жизнью страны. Труд — неверный источник сущест­вования одиноких анахоретов и лавр — стал основою жизни органи­зации Пахомия. Спасение души па собственный страх заменилось спасением ее в определенных формах монастырской жизни, создан­ных сознательно и обдуманно. Жизни одинокого пустынника была противопоставлена жизнь монаха. И в то же время монахи, когда-то покинувшие мир, вновь подошли к нему, звали мирян в свою гости­ницу (ксенодохий), приходили к мирянам, продавая свои товары. Мо­настырь Пахомия становится важным религиозно-социальным фак­тором: бежавшие от мира вновь начинают служить ему, может быть и сами не замечая этого.

Еще ближе монашество к миру в монастырях, связанных с именем Василия Великого († 379 г.). Василий был в Египте и Сирии и, вдох­новленный примером тамошних монахов, раздал, вернувшись на ро­дину (в Каппадокию), все свое имущество бедным и удалился в понтийскую пустыню (недалеко от Неокесарии). Около него собрались анахореты и «обновился лик всего Понта». Василий покинул пустыню для епископата в Кесарии, но он не оставил любимого своего идеала, выраженного им в двух уставах монашеской жизни. По этим уставам василианские монахи ведут жизнь отречения, бедности и целомудрия в строгом послушании своему настоятелю и в смирении. Молитва и труд наполняют их день, братская любовь их объединяет. Сообща молятся они, сообща едят и спят: особые кельи почти оставлены. Вступающий в монастырь проводит некоторое время послушником, благодаря чему постепенно входит в монастырскую жизнь, и только после этого становится «малосхимником», то есть обыкновенным мо­нахом. Еще сильнее, чем у Пахомия, выдвинуто значение труда (зем­леделия и ремесла). Монахи Василия стремятся не только к созерца­тельной жизни, хотя принятием великой схимы и связанной с этим уединенною замкнутою жизнью открывается путь и к ней, но и к дея­тельности «апостольской». Они принимают на себя заботы о бедных и больных, чему способствует близость василианских монастырей к сте­нам города. «Мы принимаем сирот, чтобы, по примеру Иова, сделать­ся отцами их; тех же, у которых есть родители, мы принимаем только, когда их приведут сами родители... Должно воспитывать детей во вся­ческом благочестии, как детей братства». Благодаря этой воспита­тельской деятельности монастыря, ему открывается широкий путь воздействия на мир и распространения аскетического идеала. Но мис­сия василианского монастыря еще шире. Желающие преуспеть в вере миряне могут временно пребывать в монастыре. Точно так же и мо­нахи могут покидать его на время, посещать родных, неся в мир свет Христов. Так у Василия воздействие на мир становится необходимым элементом монашеской жизни, и аскеза вновь робко сочетается с мис­сией, напоминающей апостольскую.

Рассмотренные формы аскезы появились не сразу. Древнее всего воздержанная жизнь в миру, разнообразная по степеням своей стро­гости, и анахоретство. Несколько позже появляются, с одной стороны, аскетерии в миру, с другой — лавры и монастыри. Но ни те, ни другие не вытесняют прежних форм, и развитие анахоретства продолжается наряду с расцветом общежительных форм монашества, частью вырас­тая на почве самих лавр или монастырей. Было бы неправильно уста­навливать историческую преемственность форм монашества и аскезы, считая лавру развитым анахоретством и монастырь — развитою лав­рою. Все формы аскезы вытекают из однородного понимания идеала христианского совершенства, а то, что иногда лавра — совокупность анахоретов — образуется в результате случайного соседства пустынни­ков или сплочения их около известного своею святостью аскета, является моментом внешним и случайным. Не из стремления лучше осуществить идеал анахорета вытекала мысль о создании лавры и тем более монастыря, отличавшегося от первой преобладанием общежи­тельного начала, а из иного представления об этом идеале, из сознания трудности его осуществления для одинокого пустынника, из желания обеспечить спасение души могучею помощью традиционных форм и соединить достижение личной святости с осуществлением заветом Христа, предписывавшего не только аскезу, но и взаимную любовь (по­нимаемую чаще всего как любовь между монахами) и помощь всем, нуждающимся в помощи. Идея монашеского общежития только пользуется естественно возникающими группами анахоретов В вол­нующейся массе аскетов мало-помалу всплывают более прочные и долговечные организации, обязанные своим существованием созна­тельной работе таких пустынников, как Пахомий или Василий Вели­кий. Позднее им будет принадлежать первенствующее положение, но к нему приводит медленное и неуловимое в частностях своих развитие.