Символ, N04,1980 

ЖИЛИ-БЫЛИ СТО ИНОКОВ В ЛЕСУ

 

Рене ПЮЙО и Патрис ван ЕЕРСЕЛЬ

 

Глухой дубовый лес, произрастающий на каменистой почве. Там и сям из земли огромными плитами выступает розовый гранит, поблескивая при луне осколками вкрапленной в него слюды. Бли­жайшая деревня — за километры отсюда. И вдруг на последнем повороте дороги среди деревьев и холмов возникает большая поляна, в глубине которой белеет ожидающая меня обитель.

Обитель Святой Марии Блистающего Камня находится в самом сердце Морвана. Уже ночь. Через несколько минут тут начнется вечер­няя трапеза. Часто говорят, что французы утеряли чувство гостепри­имства. Ныне гостеприимство, подобно некоему сокровищу, таится в глубине лесов. Братья — гостиничные, принимающие меня, как-то незаметно берут на себя все заботы о моем устройстве. После долго­го путешествия очень приятно ощущать такую заботу. Братья ведут меня от тяжелых входных ворот к моей комнате, затем в Церковь, где заканчивается братская молитва. Потом я иду по длинным запу­танным коридорам, где через каждые десять метров ~ крутая лест­ница, и, наконец, попадаю в трапезную. Везде чистота и строгий поря­док. Светлая штукатурка в отличном состоянии. Все деревянные вещи сработаны очень добротно, ухожены и благоухают воском. Все тут сделано самими монахами, для которых держать в руках мастерок и пилу столь же привычно, как книгу в большой библио­теке монастыря. Здешние монахи - бенедиктинцы. Они живут здесь, чтобы молиться.

Западная молодежь, вот уже несколько лет стремящаяся об­рести подлинную общинную жизнь, обыкновенно даже и не подо­зревает о существовании этих многовековых христианских общин, находящихся в нескольких шагах от дверей их дома. Молодые ищут образцы общинной жизни в местах куда более отдаленных в простран­стве и времени. Им кажется, что утопии Фурье лучше соответствуют их устремлениям, монахи же представляются каким-то анахрониз­мом. Неужели еще существуют такие странные чудаки? "Ты уверен в этом?" — изумленно спросила меня однажды знакомая. Каждый может при желании увидеть этих странных людей, ведь гостеприим­ство и молитва суть именно то, что они хотели бы принести в мир. Но прежде всего Богу.

Безусловно, эти общины состоят исключительно из мужчин (или из женщин). И между монашескими общинами и общинами, о которых грезит современная западная молодежь, существует ог­ромная разница. Но даже если община не смешанная, в ней сохра­няются те же проблемы совместной жизни. Более того - не возни­кают ли теперь христианские, так называемые "полуофициальные" общины монастырского типа, подобные, например, тем. которые находятся в Веэле, неподалеку от нашего монастыря, - общины, в которых лишь меньшинство придерживается безбрачия? И сама жизнь в этих общинах имеет много общего с тем, к чему стремится в своих поисках современная молодежь.

Во всяком случае, любому и каждому стоило бы пожить неко­торое время вместе с монахами.

 

Трапеза

 

Мы сидим за столом. Монахов тут сто человек, все облачены в черные одежды. Они сидят за тремя очень длинными столами. Чувствуется какое-то общее умиротворение... но и некоторое не­терпение. Все молчат. Время от времени братья обмениваются улыб­ками. У всех какая-то странная, и вместе с тем грациозная манера наклонять голову. У всех какой-то отсутствующий вид. Все очень быстро съедают суп, в который большими кусками накрошен хлеб. Тишина. Но в глубине ниши, выдолбленной высоко в стене, один из братьев читает вслух. Это тысячелетний обычай. В тот вечер чи­талось описание жизни одного из бенедиктинцев, отправившегося на войну 14-го года и назначенного, несмотря на молодость, полко­вым священником. Чтение медленное, речитативное, как в театре у Годара. Время от времени чтение на мгновение прерывается. Затем монах снова читает, размеренно, монотонно. Никто не глядит на него. Но, как мне сказали, все с благоговением внимают чтецу.

Средний возраст монахов — приблизительно шестьдесят лет. Среди них несколько совсем юных послушников. Они розовощеки, и вид у них куда серьезней, чем у других. Кажется, что, сидя за своим супом, они молятся: "О святой и смиренный суп! Мы вкушаем тебя и тем самым бесконечно почитаем тебя!" Имеются также монахи с сединой, с длинными носами и в очках с толстыми стеклами. Эти монахи вполне могли бы напугать маленьких детей. Есть и толстые, с багровыми лицами, очень крепкие монахи, похожие на калабрийских разбойников. Вид у них весьма довольный. Есть белокурые парни, молодые и красивые, но вместе с тем скромные и сдержанные. Сидят за столом также убеленные сединами старцы — когда смотришь на них, кажется, что они родились здесь. Но не все старцы — "отцы". Ибо современная тенденция скорее сводится к тому, чтобы оставаться "братом" и становиться священником лишь в исключительных случаях.

На всех без исключения — черные балахоны. Когда монахи не работают, их плечи прикрыты широкой накидкой, которая придает им весьма величественный вид (надеюсь, они не прогневаются на меня за эти слова). У двоих или троих под черным подрясником виднеются белые халаты. Лишь один из всех в гражданской одежде. Кто он - приходский священник или пришлый монах? Может быть, он мирянин? Но для мирян существует отдельный стол, за которым я в тот вечер ужинаю в полном одиночестве.

Время от времени кто-то из монахов с поклоном просит соседа передать ему большую миску с творогом, которую тот, также с поклоном, передает. О чем думают монахи, когда чтец где-то там наверху повествует о том, как наш бенедиктинец столкнулся в око­пах с несколькими отчаянными молодцами? Правда, все кончается благополучно, и они говорят ему: "Батюшка, да вы свой в доску!" На лицах появляются улыбки. По окончании чтения все встают и быстро, но в то же время спокойно уходят, каждый со своей тарел­кой, по направлению к кухне. Из еды не осталось ничего, все было старательно подчищено. Здесь ничто не пропадает зря. Пища здоровая и вкусная, чаще всего молочная, так как у братьев неподалеку в горах есть ферма, на которой они держат сорок коров. В жизни братьев постоянное место отведено и для аскезы. Они не употребляют вина и едят очень умеренно. В этот вечер трапеза продолжалась не более четверти часа.

Напоследок, перед тем как в девять вечера пойти слать, все соби­раются в храме. Все это совершается по обыкновению в молитвенной тишине.

 

Лень

 

А что монахи делают днем? Главным образом, согласно бене­диктинской иерархии ценностей, они молятся. Добрых пять часов в день; из них четыре часа братья молятся вместе — в храме или там, где работают. В своей молитве они, прежде всего, возносят хвалу Богу. Накануне великих праздников первая молитва совер­шается в два часа ночи, и лишь самые старые и немощные изредка освобождаются от этой ночной службы, после которой все опять укладываются спать. Другие службы распределены от восхода до заката и следуют Друг за другом через каждые два-три часа: утреня, хвала (часть богослужения, не существующая в восточном обряде. - Прим. ред.), первый, третий, шестой и девятый час, вечерня и пове­черие. Все это составляет основную суть деятельности монахов, при­носит им радость и наполняет смыслом их существование.

Все остальное, свободное от молитвы время монахи трудятся. Когда они работают, на них широкие штаны и толстые рубахи с ка­пюшоном. Около двадцати пяти человек занято в монастырской типографии, где печатаются, главным образом, книги по романскому искусству. Станки типографии работают с полной нагрузкой. Между офсетными машинами и старинными гравировальными прессами мелькают фигуры монахов. Приблизительно десять человек занято на ферме. Восемь монахов — учителя и наставники по богословию, патрологии, священной истории и т.п. Они преподают двенадцати недавно принятым послушникам, находящимся в настоящее время в монастыре. Все остальные - повара, кузнецы, ключники, маляры. И каждый несет то послушание, какое наложил на него настоятель. Но перед тем как наложить послушание, настоятель подробно об­суждает все возможности с каждым монахом в отдельности. После Бога и Палы настоятель — глава всех монахов. Послушание, так же как и молитва, является одной из основ монашеской жизни. Но предполагается, что каждый будет постоянно трудиться, равномерно распределяя свое время между умственной и физической работой.

Монастырь не слишком богат. Его собственных запасов хватило бы лишь на полгода. Наибольший доход приносит монастырю типо­графия. Маленькая гидроэлектростанция, установленная на горном ручье, протекающем в лесу, обеспечивает энергией все хозяйство монастыря. Излишки электроэнергии продаются за гроши Государ­ственной электрической компании.

Ныне здравствующий настоятель, человек очень добрый и ду­ховно тонкий, был избран монахами двадцать пять лет назад. Все монахи горячо любят дока Дениса Юэрре.

Жизнь монастыря протекает спокойно и размеренно. Но со дня образования монастыря прошло уже сто пятьдесят лет, и с тех пор очень многое изменилось.

 

Общинная жизнь и уединение

 

Вначале, до образования монастыря, бенедиктинцам представля­лось, что необходимо обратить к Богу всех многочисленных безбож­ников Морвана. Однако, утомившись от бесплодной проповеди на площадях и дорогах, авва Муар, будущий основатель монастыря, удалился вместе с учениками в пустыню. Два года авва Муар провел в полном одиночестве и молитве, стараясь как можно лучше подго­товиться к штурму безбожных селений. Монастырь, возникший в 1840-м году, сразу же приобрел черты молитвенной крепости, из которой время от времени в долину спускались десантные отряды монахов.

Затем, постепенно, в монастыре Блистающего Камня стало скла­дываться представление о более уединенной монастырской жизни. "Свидетельство, — говорят сегодня братья, — возникнет само собой, если мы будем жить в более тесном общении, в большей бедности, если смирение станет основой нашей жизни и если наши поиски Бога станут более искренними".

Задача завоевания долин, таким образом, отпала сама собой.

Сегодня монастырь вступает в новый зтап своего существования. После Второго Ватиканского Собора жизнь монастыря претерпела двойную трансформацию благодаря известному влиянию Церкви и общества, а прежде всего, молодых монахов, напитанных духом Собора. Монастырь более широко раскрыл двери перед внешним миром и одновременно укрепил все внутренние связи в своей ма­ленькой общине.

С давних пор монахи рассматривали свою жизнь в общине как простое сосуществование отшельников. Идеалом монашеской жизни было скорее безмолвие, а из всех форм молитвенной жизни наибо­лее желанной представлялась отшельническая. Можно было прожить вместе пятьдесят лет, так и не узнав по-настоящему друг друга. Экая важность! По крайней мере, монахам казалось, что они живут вдали от всего, что все связи с людьми порваны и что основное — это молитва.

Пришло время Собора.

Одной из целей созыва Собора было установление новых связей с миром людей. О монастырях было сказано на Соборе немного, вкратце следующее:

Монастыри являются неотъемлемой частью лика Церкви, а "Юные Церкви" — как осторожно назвали католиков третьего мира — станут достойными имени Церкви, лишь когда они создадут собственные монастыри. Нет истинной Церкви без "особых" мест молитвы и духовного гостеприимства.

Монахи отныне должны стараться жить более по-братски и более непосредственно участвовать в жизни своих общин.

Современная техническая цивилизация породила сильнейшую жажду братских отношений между людьми. И в этом проявился дух нашего времени. Дух этот распространился и здесь, в монастыре. Никто не может противостоять этому духу. 

"Одиночество прекрасно, — говорят монахи, - но оно требует длительной подготовки. Те молодые монахи, которые сразу же стре­мятся к полной затворнической жизни, часто имеют нездоровые пси­хические склонности. Они боятся. И не только молодые, но также и старые монахи. Необходимо прежде научиться жить вместе с братьями".

Так что монахи в последние семь-восемь лет непосредственно сталкиваются с психологическими проблемами групповой жизни. Теперь они стараются как можно быстрее преодолеть трудности такой жизни.

Следует признать, что отношения братьев между собой представ­ляются внешнему взору очень доброжелательными. Есть даже нечто женственное в ласковости этих мужчин, из которых кое-кто легко мог бы показаться грубоватым. Стоит только увидеть, как они при­поднимают полы своей одежды, перед тем как сесть, или как они бесшумно проходят в тяжелые, без малейшего скрипа раскрываю­щиеся двери. Есть некая женственность и в манере братьев указы­вать вам дорогу, сопровождать вас, идя рядом с вами как-то бочком, наподобие краба, передвигающегося по дну моря. И все это, чтобы не помешать вам, в то время когда вы идете по очень широкому коридору.

Нечто женственное, но не женоподобное и не изнеженное чувству­ется и в общении монахов между собой. Братья не чуждаются бли­зости, возникающей между ними. В мужчине - самце, начинающем жить исключительно между мужчинами же, неизбежно раскрываются те стороны его существа, которые обычно находятся в зачаточном состоянии. (В данном случае не имеет существенного значения то, что среди многочисленных паломников, посещающих монастырь, встречаются и женщины). С другой стороны, мужчина, добровольно вышедший за пределы того мира, в котором царят соперничество, дух наживы и, следовательно, угнетение человека человеком, осво­бождается от деятельности, которая превращает его в зверя - самца. Говоря проще, духовность мужчины, который изо дня в день ведет настоящую, подлинно христианскую жизнь начинает приобретать какие-то в известном смысле женские стороны. И в этом-то, по-моему, заключается великая надежда христиан на будущее. А монахини, разве не были они, хотя и по-своему, первыми феминистками? Разве не были они первыми женщинами, достигшими такой зрелости, что смогли жить вполне самостоятельно, во всей полноте, вне какой-либо зависимости от мужчин?

И слушая пение монахов, невольно спрашиваешь себя, что же это — женственность или ангелоподобность. Конечно, сами монахи протестуют: "Нет! Мы поем, как сапожники! Если отец — настоятель иной раз и хвалит наше пение, то это только, чтобы нас подбодрить".

Они говорят это, стремясь уверить меня, что похвала настоятеля награждает лишь их смирение.

Но как бы то ни было, пение сотни монахов, вернувшихся со своих послушаний, вызывает душевное волнение. Иногда монашеское пение было по-настоящему прекрасно. Я вспоминаю один такой вечер. Восемь часов пятнадцать минут, точно, секунда в секунду. Монахи входят в храм через правый неф. Головы у всех покрыты капюшо­нами. Полная тишина. Проходя мимо центрального нефа к своим местам, одни преклоняют колени перед распятием, другие ограничи­ваются поклоном. В этот момент храм напоминает маленький мура­вейник, в котором царит идеальный порядок. У всех сосредоточенный вид. Какой неведомый фантастический внутренний механизм движет ими? Взору пришлого человека монахи являют собой какую-то силу. Силу некоего клана. Гроздь людей по обе стороны от канонарха, юного монаха, стоящего у ступеней, ведущих к алтарю; они по-фран­цузски многоголосно воспевают Бога. Это пение прекрасно, как лик любимого существа. Какая нежность! Кажется, что в этом пении звучит какая-то страстная нота. Но, прислушавшись, начинаешь чув­ствовать, что внутренне эта нежность тверда, как базальт.

Я нахожусь в глубине храма. Монахи стоят перед хорами и в пра­вой апсиде, где помещается орган, на котором играет один из мона­хов. Я дрожу от холода и от наплыва чувств. Как странно слышать нежное пение зрелых мужей и старцев, убеленных сединами, эти переплетающиеся голоса, которые напоминают голоса детей и бога­тырей. Что это — бред случайного пришельца? Может быть. Однако монахи воспевают этот бред звучными и ясными голосами: "Подай нам. Господи, Твою любовь и Твою нежность". И я сам это слышал!

О какой нежности просят они? Я хотел бы задать монахам этот вопрос.

 

Маленькая красная книжечка

 

Я спрашиваю об этом совсем юного монаха — гостиничного, во взгляде которого светится искренняя теплота. Он отвечает: "Когда я поступил сюда, многие братья мне очень не нравились. Я не пред­ставлял себе, как смогу прожить с ними всю жизнь. Каждый раз, когда отец - настоятель помещал меня в одну из монашеских групп, я уже через несколько часов бежал к нему со словами: "Ты не смеешь оставлять меня с таким-то или таким-то монахом". И очень часто он говорил мне: "Потерпи еще немного". И должен сказать, что всякий раз, когда я ближе сходился с братьями, они становились для меня более приятными. Постепенно я стал понимать причины своей непри­язни к братьям. Случалось, правда, что, когда я переставал работать и молиться с братьями той или иной группы, у меня опять появлялась неприязнь к ним. Таким образом я понял всю необходимость постоянной работы над собой. И такая работа приносит прекрасные плоды".

Монашеские группы, упомянутые этим монахом, возникли после Второго Ватиканского Собора. Каждая такая группа состоит приблизительно из шести монахов. Состав группы довольно часто обновляется. Два раза в неделю монахи открывают друг другу свои помыслы, желания и так далее... Они делают это, чтобы стать "про­зрачными" друг для друга. Это как бы "сеанс критики — самокри­тики". И прежде всего самокритики — совершенно как у китайцев, с той лишь разницей, что в конце все вместе молятся. И эта общая молитва, а также критерии братской самокритики несколько отли­чают насельников обители от маоистских активистов.

Однако несомненно существуют и точки соприкосновения. Братья вполне могли бы согласиться с принципом: "От каждого по способ­ностям, каждому по потребностям". Кроме того, в монастыре ум­ственная работа постоянно чередуется с физической - в соответ­ствии с нуждами общины. Конечно, монахи - преподаватели в дей­ствительности меньше работают руками, чем монахи - типографы, так что на деле в монастыре имеется известная специализация. Соци­альное происхождение не играет никакой роли. Например, монах, вышедший из буржуазной среды, был бы "на гражданке" интелли­гентом — неудачником, здесь же он доит коров; а братья — ученые часто выходцы из народа. Следовательно, каждый здесь попадает на свое место. Почти как у китайцев, но без рубки голов.

У монахов есть и красная книжечка. Это устав святого Бене­дикта — самый древний на Западе. Устав, написанный более четыр­надцати столетий тому назад, остается и поныне жизненным руко­водством для всех бенециктинцев- Составленные отцом — настоя­телем семьдесят три правила, "твердые и справедливые", определяют все самое существенное в жизни монастыря: "порядок совершения повседневной утрени", "методы воспитания маленьких детей", "еже­недельное послушание на кухне", "семьдесят два орудия добрых дел", кончая "одеждой и обувью братьев". И во всем этом какой-то эклектизм, почти как у китайцев.

Ныне правила устава толкуются не слишком строго. Теперь провинившегося брата не секут розгами, а стучащегося в двери мо­настыря более не встречают камнями и ругательствами, как в про­шлые времена великой неуверенности, когда монастырь казался многим тем благословенным уголком, где можно было получить не только духовную, но и материальную пишу. Все же маленькая книжечка сохраняет для монастыря все свое значение, и монахи утверждают, что, перечитывая ее, они каждый раз открывают нечто новое в странном искусстве, трактуемом в этой книжке. Многие братья благодаря этой книжке начинают лучше служить Богу.

А эта ласковость между братьями? Откуда исходит братская гармония между монахами?

Что думает об этом брат Ефрем?

Ему сорок лет. Он преподаватель, маляр и эконом. Брат Ефрем — ближайший помощник настоятеля, которому он непосредственно подчинен. Дело в том, что брат Ефрем является как бы "начальником отдела кадров", так что ему по обязанности приходится, так сказать, "смазывать все колесики" монастыря. Если вам удастся растопить внешнюю холодность брата Ефрема (настоящая причина которой застенчивость), вы почувствуете всю его чуткость и сердечность.

              Гармония? Как раз об этом я думал вчера вечером, — говорит брат Ефрем. — Вопреки мнению некоторых братьев, между нашими спорами и конфликтами людей, живущих в миру, нет ничего общего. Вначале, когда я только поступил сюда, меня раздражала глава устава, где говорится: "Несите немощи других". В этом было что-то унизи­тельное для меня. В действительности же латинский текст устава просто плохо переведен. В подлиннике сказано: "Носите друг друга". Разница существенная. Вначале каждый, кто становится монахом, переживает большое воодушевление. Как это прекрасно! Жить вместе с другими в Боге, проводя такую жизнь день за днем... Но очень скоро становится просто невыносимо видеть каждый день одни и те же рожи, натыкаться на все те же недостатки братьев. Постепенно, однако, через шесть-семь лет, эти "рожи, посреди которых все так же торчат те же самые носы", как бы перестают для тебя существовать и ты начинаешь понимать, что в каждом брате скрывается некий безграничный свет и бесконечное богатство. Каждый брат несет в себе тайну, и нам хочется, чтобы эта тайна раскрылась в каждом с наибольшей полнотой.

              Шесть-семь лет споров, пока монах не достигнет ясности и покоя!

              Конечно. Но я должен признаться, что новые маленькие об­щины, народившиеся повсюду за последнее время, заставили нас над многим задуматься. Члены этих общин стремятся жить в какой- то обоюдной "прозрачности", в полной открытости и самоотдаче друг другу. Для нас же, наоборот, долгое время очень много значила уединенность. Одиночество само по себе вещь хорошая, но оно может породить и ложные отношения, так что все сведется к одному раздра­жению. А живя во взаимной откровенности и близости, начинаешь понимать, что каждый брат — это целый мир, и перестаешь замечать его немощи. Сегодня я знаю, что настоящее изменение моего существа связано с глубочайшим познанием моих братьев и с любовью к ним, невзирая ни на какие их недостатки.

              Что больше всего поражает человека, когда он становится монахом?

-                 Как это ни парадоксально, свобода, — отвечает брат Ефрем.— Свобода, несмотря на очень большую связанность и многочисленные послушания. Вначале мне казалось, что, поступив в монастырь, я попаду под власть известного штампа — в мысли, в молитве, в духов­ном формировании. На деле же именно сама жизнь сделала из меня монаха. И это меня до сих пор потрясает. Теперь я знаю, что мона­шеский искус не такой уж тяжелый. Хотя новоначальному любое монастырское послушание, любая рутинная работа кажутся тяжкими и невыносимыми. Юный монах стремится постичь что-то новое, стре­мится — порой весьма наивно — к молитве, а ему, между тем, прихо­дится заниматься малоинтересными хозяйственными делами. Этот разрыв вызывает в его душе бурю возмущения.

Благодаря самой обычной, каждодневной монастырской работе богословие, или, лучше сказать, слово о Боге поистине становится внутренним содержанием монашеской жизни. Но это, конечно, тре­бует времени и усилий.

 

Духовная дружба

 

Например, брату Слуге понадобилось для этого двадцать лет.

Высокий, смуглый, крепко сложенный, горячий, брат Слуга, подобно брату Ефрему, преподаватель и — не знаю уж, совпадение ли это, — одновременно тоже маляр. Он с таким почти "левацким" пылом боролся за введение в монастыре структурных реформ, к которым призвал Второй Ватиканский Собор, что его иной раз за­носило на поворотах.

Я спрашиваю его о литургической реформе. "Конечно, — говорит он, — со старыми литургическими формами покончено. Литургия занимает важнейшее место в нашей жизни. Поэтому литургическая реформа меня вполне удовлетворила. В конце концов я даже постра­дал из-за нее. И это естественно, так как многие неохотно принимали новшества, а я был заводилой в этом деле. Но когда мы проводили эту реформу у себя, мы все старались быть осторожными. У нашей общины есть очень важное достоинство — у нас на первом месте всегда сам человек. И это хорошо. Мы не слишком будоражим ста­риков. Все же оппозиция играет у нас довольно большую роль - как и в любом обществе".

Затем он произносит сквозь смех: "В моей жизни было время, когда я все страшно критиковал. Это продолжалось около восьми лет. Я был среди самых пламенных, мы вечно вносили возбуждение в жизнь монастыря".

Сегодня брат Слуга сильно помягчел. Теперь от него исходит какой-то новый, очень яркий свет.

Брат Слуга продолжает: "В начале монашеской жизни испыты­ваешь разочарование, чувствуешь себя, как заключенный. Муштровка и так далее... Но через некоторое время внезапно ощущаешь, что твое сердце начинает расти, чувствуешь легкость, которую дарует Святой Дух, и все, что раньше совершалось через усилие, ныне дела­ется с радостью и охотой. Вот уже два года как в моей духовной жизни главное место занимает не внешняя форма, но стяжание вну­треннего христианского опыта. Стяжание Бога — выражение, на котором в прошлом лежало табу. Раньше я слишком далеко заходил в своем стремлении менять структуры. Теперь я от этого несколько отошел. Изменение структур имеет большое значение, но все же оно связано лишь с чем-то чисто внешним.

Вот уже два года как я испытываю сильнейшее влечение к мо­литве. И вот уже два года как у меня появился друг среди монахов, настоящий друг. И это для меня большое счастье".

Друг. И притом настоящий.

Сразу же у брата Слуги изменилось видение мира. Раньше он строил преподавание истории Церкви на классической и, так сказать, "институционной" основе, ныне же его подход совершенно изме­нился. На своих лекциях брат Слуга больше не занимается утоми­тельным перечислением королей, святых и пал, договоров и войн. Ныне он стремится прочувствовать живой опыт христиан той или иной эпохи, проникнуть в самую глубину их переживаний, прикос­нуться к духовной жизни людей, создававших Церковь.

Своим ученикам — новоначальным монахам — брат Слуга рас­сказывает о "духовной дружбе" сестерсьянцев эпохи расцвета, о "Рассуждении о дружбе" Эльреда де Риво.

- Такая дружба между монахами, дружба, в которой сердца до конца раскрываются навстречу друг другу, и есть вершина, нектар духовной жизни. Но тема эта весьма деликатная. От говорящего требуется определенный такт, слушатели должны правильно понять его... Так же и в семнадцатом веке среди большинства великих мисти­ков процветала духовная дружба, притом часто дружба между муж­чинами и женщинами. И это не может не поражать! Известна дружба между святым Франциском Сальским и Жанной де Шанталь. Но есть и много других примеров. Тереза Испанская и Иоанн Креста, да и множество иных. Конечно, в такой дружбе есть своя опасная сторона, но люди такого рода, благодаря своей высокой духовности, обычно не поддаются самообману.

Дружба это дар. Дружбу, как и великую любовь, нельзя выду­мать. Они на одном уровне. Любовь и дружба это всегда ты сам, какой ты есть в действительности. Так же и сегодня. Например, Тейяр де Шарден и его "вечная Женственность" с большой буквы. Меня также интересует жизнь Бернаноса и жизнь Мунье.

Нет, ничто человеческое не чуждо монаху. В том числе и земная любовь. И монах глубоко заблуждался бы, если бы считал себя сво­бодным от нее. Но и сами монахи больше не верят в это — а может быть, и вообще никогда не верили. Можно сказать, что монах спосо­бен — или, по крайней мере, снова становится способным и даже го­ворит об этом вполне откровенно - осознать эротическую сторону своего существа, конечно, если понимать под Эросом нечто подобное жажде бессмертия, одним из аспектов которой являются сексуальные отношения.

Именно таков брат Слуга. Его жизнелюбие могло бы навести на размышления многих вольнодумцев, воображающих себя "осво­божденными",

              По традиции, — говорит брат Слуга, — монашеская жизнь утверждается прежде всего на духовном старчестве. Так что между духовным руководителем и послушником устанавливаются отноше­ния как бы отца с сыном. И в таких отношениях заключено большое богатство, но все-таки это не дружба, ведь тут нет равенства. Должен сознаться, что у меня никогда не было настоящего духовного отца, и это причиняло мне боль (как, впрочем, и многое другое). Тепе­решние братья имеют опыт духовного послушания, так как при поступлении в монастырь отец — настоятель дал каждому из них духовного руководителя. Бывает, что такие отношения сразу же развиваются очень удачно.

              Проблема целибата одинакова для монахов и для священни­ков — не-монахов?

-                 Нет. Огромная разница. Безбрачие - основа монашеской жизни. А что касается целибата священников - не-монахов. то, по-моему, они должны были бы иметь право жениться, если того пожелают. Я против закона, запрещающего священникам - не-монахам жени­ться. Жить, как они, в миру, часто в полном одиночестве, и при этом сохранять целибат — это, по-моему, ужасно!

Брат Слуга опять громко смеется - каждую свою тираду он заканчивает смехом. Ничего себе! Вот монах, глядя на которого, веришь, что здесь, в монастыре, он как у себя дома. Он объясняет: "Мы не питаемся исключительно Святым Духом, мы люди опреде­ленного общества, страны и культуры- И мы глубоко чувствуем это. Монашеская жизнь, наш монастырский образ жизни, по-моему, оди­наково хорошо соответствуют как обществу, так и вечной Церкви.

Мы не живем в обществе потребления, но все же непосредственно ощущаем его влияние".

 

Монахи и мир

 

— В конечном счете, не Собор, а май 68-го года породил все эти пертурбации! — заявил однажды старый брат — брюзга, перед тем как удалиться в полном одиночестве в лес, за несколько сот метров от монастыря, охваченного, по его мнению, духом лукав­ства и отрицания. Позднее за ним последовали еще несколько бра­тьев. И это было проявлением скорее личного влечения, нежели несогласия с тогдашними общими устремлениями.

Май 68-го года?

В это время монахи не проронили ни единого слова относи­тельно событий, происходящих в стране. Лишь отец — настоятель как-то сказал эконому: "По-моему, в стране происходит что-то очень серьезное". Вслух ничего не говорилось. Монахи продолжали молить­ся. Все же сегодня многие братья считают, что изменения в монастыре начались с культурной революцией.

В монастыре нет ни радио, ни телевидения. Здесь обо всем узнают из "Ла Круа" и "Ле Монд" - двух ежедневных газет, которые монахи прочитывают от первой до последней строчки. Еще тридцать лет на­зад это вызвало бы скандал и многим даже могло бы показаться кощунственным.

Какие же ниш связывают монастырь с миром, что бурлит где-то там, за лесом?

Надо сказать, что в смысле отношения монастыря к миру многое изменилось. Раз в месяц отец — эконом излагает братьям политиче­скую, социальную и экономическую ситуацию в стране. Четыре раза в год монастырь приглашает для выступления того или иного обще­ственного деятеля страны. Большинство монахов с нетерпением ожидает приезда очередного оратора. Например, в монастыре как-то выступал Эдмонд Мер, председатель профсоюза "Д.Ф.Т.Ф." (Демо­кратическая федерация трудящихся Франции — прим. ред.). Он посе­тил монастырь в одно из воскресений и изложил перед монахами программу своего профсоюза. Ясное дело, что после него был при­глашен хозяин одного из предприятий, обладающий либеральными взглядами. В монастыре выступали также высшие правительственные чиновники; они говорили о "политическом и духовном обновлении" Франции. Говорят даже, что здесь выступал и некий постоянный работник Центрального комитета Коммунистической партии Франции, который регулярно приезжает в монастырь... помолиться.

Как можно молиться за мир, которого не знаешь?

И знают ли по-настоящему этот мир монахи?

Мнения расходятся.

Брат Слуга говорит:

              Мы и мир живем, влияя друг на друга. Майские события 68-го года внесли — и это совершенно очевидно — важные изменения в нашу жизнь. Вот один, самый простой пример: введенное президентом Республики летнее расписание, по которому сутки смещаются на час вперед, заставило нас изменить образ жизни. Ведь расписание играет для нас огромную роль. Именно страна толкнула нас к разным нов­шествам. Ведь мы любим свою страну.

Брат Ефрем более осторожен:

              Большинство братьев, которые по пятнадцать лет живут в монастыре и никогда не выходят за его пределы, утеряло, и это неизбежно, чувство реальности, так что их представления о мире не совсем правильны. И я это хорошо понял, после того как семь лет почти безвылазно просидел в монастыре, а потом оказался в Париже, где мне нужно было два года учиться. Многим кажется, что можно понять происходящее в стране по газетам, но это не так. Некоторые братья могут вам возразить: "Социальные структуры? Мы их хорошо знаем. Положение в стране? Мы себе его отлично представляем. Нет, нет! Мы все это читали." Тогда как на самом деле они мало что знают. Невозможно, затворившись в монастыре, оценить всю остроту социальных конфликтов, глубину насущных вопросов и так далее...

              Если коснуться вопросов, наиболее близких монахам, - спра­шиваю я, — не поражают ли братьев те стихийные духовные движе­ния, иногда затворнические или сектантские, которые захватили известную часть современной молодежи?

              Многие хиппи побывали в монастыре. Наш образ жизни часто казался им привлекательным, возбуждал их любопытство. Нам - во всяком случае, мне, ибо многие братья говорили о хиппи: "Что за чудаки!" — хотелось ответить на их ожидания. Но надо сознаться, что мы, в общем, оказались неспособны удовлетворить эти ожидания. Такие молодые люди лучше чувствуют себя в некоторыххаризматиче­ских общинах, где очень сильны личные связи, где вы услышите горячую литургическую молитву и ощутите желание разделить все с другими — такое же, как и у нас. По-моему, есть разница между этими молодыми людьми и новичками, которые пришли в наш мо­настырь. Наша молодежь куда более, если можно так сказать, клас­сическая. И все-таки, несмотря на все старания, наше гостеприимство довольно посредственное, и современную молодежь мы понимаем очень ограниченно.

Необходимо сказать, что брат Ефрем особенно благоволит к харизматическому Обновлению. Его пессимизм вызван отчасти разочарованием в связи с тем, что монахи проявляют мало интереса к этому движению.

 

Гостеприимство

 

На эспланаду, расположенную между огибающим ее лесом и длинной каменной стеной, ограждающей монастырь, въехало восем­надцать больших легковых машин. Семьдесят паломников — мужчи­ны и женщины, юные и пожилые, разговаривая и смеясь, разбрелись по всем этажам огромной монастырской гостиницы. Все они приехали из парижских пригородов, с тем чтобы провести здесь конец недели и обсудить житейские дела своих общин, созданных ими там, посреди городской суеты. Эти люди очень считаются с мнением монахов. Отец - настоятель с восхищением говорит: 'Раньше такое было бы немыслимо. Безусловно, в монастырь всегда приходили паломники, но поодиночке. Христиане, живущие далеко от монастыря, никогда не приезжали целыми группами для обсуждения своих жизненных вопросов и совместного молитвенного размышления".

Все лето битком набитые автобусы подвозят к монастырю па­ломников и туристов. Поток посетителей настолько велик, что бра­тьям пришлось сделать озвученный киномонтаж, из которого посе­тители за сорок пять минут получают все необходимые сведения о монастыре. Дело это очень деликатное, ибо слишком краткий и в то же время насыщенный рассказ о жизни монастыря может вызвать о нем неправильное представление, и даже самые прекрасные пейзажи и самые одухотворенные лица, проходящие на экране, могут иной раз сойти за какую-то рекламу монастырской жизни. Но что можно сделать, если посетителей так много, а странноприимство — одно из монашеских служений?

Я спрашиваю монахов: "Разве вас не утомляют эти шесть тысяч любопытных, каждый год обивающих пороги монастыря?"

— Ни в коей мере! Если это кому-то и мешает, то, прежде всего, тем четырем монахам, которые занимаются странноприимством. Сложность в другом: трудно сделать гостеприимство подлинным, настоящим, чтобы посетители не чувствовали себя в монастыре оди­нокими, чтобы мы могли приобщить их к кашей монастырской жизни. Безусловно, иногда бывает очень трудно — когда гостиница переполнена и это продолжается несколько дней. И мы часто вынуж­дены, к нашему великому сожалению, из-за нехватки мест отказы­вать тем, кто хотел бы пожить у нас.

Из шести тысяч человек, каждый год посещающих монастырь, большинство католики, среди которых довольно много священников, монахов и монахинь, приезжающих со всех концов света.

Может показаться, что монастырь, благодаря тому что он одно­временно и место уединенного жития, и место, активно посещаемое разнообразными посетителями, является как бы особым наблюда­тельным пунктом, с которого хорошо видна вся совокупность Церк­ви. Но монахи не согласны с этим. "Монастырь, - уточняет дон Денис Юэрре, — не маяк и не сторожевая башня. Монастырь — только ма­ленькая часть Церкви, и у него два основных, главнейших дела: молитва и странноприимство. Не более того. И не нам, живущим в полном уединении, судить тех наших братьев, которые живут в миру".

И это понятно. Однако следует обратить внимание на одно за­мечательное явление, удивительное для непосвященных. В мона­стыре предствлены все формы человеческой "восприимчивости", все духовные проявления христианского подхода к жизни.

Один из монахов — двоюродный брат монсеньера Лефевра, раскольническая "деятельность" которого возмутила многих бра­тьев, особенно братьев старшего поколения. Многие были просто озадачены. "Я до сих пор не могу прийти в себя от удивления, - говорит один из них. - Мне казалось, что вся эта "мышиная возня" сейчас совершенно невозможна, что Собор окончательно принят всеми".

Совсем в другом духе монахи - сторонникихаризматического движения. Отец — настоятель, сам не будучи сторонником этого движения, все же разрешил таким монахам (их около двадцати) изредка собираться отдельно от других, чтобы молиться каким-то особым образом, как им кажется, более непосредственно и живо, в духе "Обновления", с глубоким чувством, присущим всемухариз­матическому движению.

Другие же прекрасно чувствуют себя в традиционных литурги­ческих границах. Эти монахи скептически относятся к "индивидуа­листической и внесоборной" молитве тех, кто стремится к одино­честву, — такое часто бывает среди самых молодых или среди самых старых.

Есть и монахи, занимающиеся йогой. Другие предпочитают "тех­нику" более эстетического характера и упражняются в игре на флейте или на органе. Один юный монах (благодаря, прежде всего, "осведом­ленным" посетителям) заинтересовался ролью наркотиков в совре­менных духовных поисках. Все монахи, с которыми я общался, охотно признают, что начиная уже с эпохи Возрождения христиане несколько "подзабыли" свое тело и этим бессознательно взвалили на себя некое неудобоносимое бремя. Монахи считают, что пришла пора основательно поразмыслить над этой проблемой. Что же каса­ется многих, так сказать, "технических" сторон монашеской жизни ("техника" — слово, которое сами монахи не очень любят), то между ними царит полное единодушие. Например, все монахи признают всю значимость ночного безмолвия. Отношение братьев к природе хорошо характеризуется словами одного брата: "Простое созерца­ние леса уже напоминает нам о важной роли тела в духовной жизни человека". Одним словом, монастырь это малюсенькая католическая Церковь, составленная из ста человек. В этой мини-Церкви суще­ствуют различия и даже какие-то споры, которые, однако, не тер­зают Ее тело, подобно тому, как это происходит вовне. "Это было бы невыносимо, — говорит мне один молодой монах, — потому что мы живем здесь как бы в затворе, добровольно приняв на себя всю тяжесть монастырской жизни. И хотя, действительно, между мона­хами не бывает ни ссор, ни конфликтов, которые могли бы разру­шить общее единство, здесь у нас можно встретить все направления, старые и новые, какие только существуют в современной католи­ческой Церкви".

Эту мысль молодого монаха вполне разделяет отец — настоятель.

 

Глава

 

Пожалуй, о доне Денисе Юэрре можно сказать, что он великий настоятель. В непроницаемом взгляде его серо-голубых глаз есть нечто притягательное. Он очень представителен. Дон Денис - неоспо­римый начальник монастыря. И все же с каким радушием он прини­мает каждого. Интонации его звучного голоса сдержанны.

-                По мысли святого Бенедикта, - говорит отец - настоятель, — монастырь это лаборатория. В лаборатории можно найти всего по­немногу, но, как и полагается в лаборатории, в концентрированном виде. В общем все братья — монахи это люди по-настоящему доброй воли и глубокой убежденности. Следовательно, в такой лаборатории потери весьма незначительны. В ней можно осуществлять насыщенную экспериментальную программу. И в конце концов найти то, что дру­гие еще ищут. Но наша лаборатория — не музейная витрина. Нет, это лаборатория жизни и пробуждения жизни. Ясное дело — не всех форм жизни, — улыбаясь, говорит отец — настоятель. - Ведь у нас целибат. Но все-таки...

              А раз монастырь, по вашим словам, лаборатория, то можно ожидать, что лабораторные разработки будут применяться в жизни. Я имею в виду апостолат.

              Это не наше дело, — отвечает настоятель. — Наши поиски не связаны с апостола том. Мы ищем чистую духовность, Бога; наше дело — совершенствоваться в искусстве странноприимства. Основной показатель успеха наших поисков — наша способность принимать людей. Больших усилий требует искреннее, от всего сердца, служе­ние людям, когда они приходят к нам в монастырь. И монахи должны учиться принимать людей, служить им и усовершенствоваться в этом искусстве настолько, чтобы после двадцати лет жизни в монастыре быть более гостеприимными, чем после десяти. Работа тоже хороший "тест", показывающий уровень нашей лаборатории. Типография, например. Профессионалы находят, что наши монахи создают пре­красные произведения. Внутреннее горение отражается и на техниче­ском качестве.

И это то, что монахи называют преображением.

Я спрашиваю дона Дениса, что он думает о современной Церкви. Дон Денис хочет видеть в ней только самое радостное.

Ныне возникло новое гармоническое единство между еписко­пами, между монастырями и вообще между всеми вместе. Это пре­красное и совершенно новое явление. Хорошо известно, что еще сто лет тому назад существовали плачевные конфликты между еписко­пами и предстоятелями монастырей. Это было трудное время. Сегод­ня же такое просто немыслимо. Соборность воцарилась на всех уровнях Церкви, от епископов до мирян. И такая соборность очень плодотвор­на. В 1959-м году были установлены новые отношения между мо­настырями и остальной Церковью. Монашеские объединения стали в значительной мере независимыми от национальных Церквей. Те­перь через Ватикан монашеские объединения более непосредственно соединены со всей католической Церковью. Сегодня каждое религи­озное объединение, в том числе и монашеское, имеет точный реестр тех служений, которое оно может выполнять на благо всей Церкви. У бенедиктинцев список таких служений довольно короток, посколь­ку они по своему направлению созерцательны. Но не следует думать, что молитвенное и странноприимное служение бенедиктинцев есть нечто второстепенное, хотя совершенно очевидно, что светская ком­петентность, а следовательно, и служения доминиканцев и иезуитов куда более обширны. Теперь епархии и монастыри имеют возмож­ность подписывать "трудовые соглашения" на какой-то определенный срок, и все от этого только выигрывают.

Все же в словах отца — настоятеля чувствуется какая-то оза­боченность.

              Над монастырями нависла опасность замкнуться на какой-то отдельной цели. Мне кажется, что никто не должен ограничиваться чем-то одним, будь то движение, приход или просто семья. Ведь жизнь многообразна, поэтому никто не должен целиком сосредото­чиваться на какой-то единственной привязанности. Я верю, что хри­стиане в конце концов поймут это. Многообразие цели не ведет обя­зательно к раздроблению общего, а наоборот, обогащает личность. У нас, монахов, на протяжении долгого времени имелись очень бла­гоприятные возможности для такого обогащения, ведь у нас были монастыри в Конго, на Мадагаскаре и в Азии. Благодаря этому мы могли выходить за пределы своего узкого круга, быть ближе к жизни.

              Ну, а теперь у вас есть какая-то замена этому?

              Сегодня наши монахи очень близки к общеевропейскому духу. Монастырь поддерживает отношения с одним немецким городом, который братья охотно посещают.

              Вы, вероятно, часто бываете в разъездах?

              Ла, поскольку я настоятель; и пока я буду оставаться настоя­телем, мне придется часто разъезжать.

              А сколько Вы еще будете настоятелем?

              О, старость в свое время сама поставит предел моему настоя­тельству.

              Вы играете важную роль в жизни монастыря.

              Да, но так будет не всегда. У нас имеется очень эффективная система контроля. Два настоятеля других бенедиктинских монасты­рей регулярно приезжают к нам для инспекции. Они стараются вник­нуть во все подробности, беседуют с монахами, наблюдают...

Голубые глаза дона Дениса смеются. Этим утром он провел меня по всему дому. Я видел также маленькое монастырское клад­бище. Настоятель показал мне место, где его похоронят. Здесь же похоронены другие настоятели. Показывая свою будущую могилу, дон Денис сохранял полное спокойствие. За могилами настоятелей полукругом выстроились могилы братьев. Кладбище очень простое, без каменных памятников и украшений. Только деревянные кресты поднимаются из земли под кронами деревьев. Монастырское клад­бище напоминает маленькое военное кладбище, только оно не прямо­угольное, а полукруглое.