ПИСАНИЕ МНОГООБРАЗНОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО И ЕДИНОЕ СЛОВО  

 

В третьей части нашей серии "Что такое Библия"? я рассмотрю другое основное положение, а именно: Библия одновременно многообразна и едина. Это влечет за собой много затруднений, но в этом и много света. 

Вначале, исходя из самого Писания, я уточню само понятие "множественность" и для этого кратко напомню некоторые библейские факты. Что же собой представляет эта множественность? 

1. Во-первых, это многообразие преемственности во времени, связанное со сменой различных исторических эпох. В этом именно и заключается разительное отличие одного Завета от другого. 

2. Затем, эта множественность синхронная, полифонического типа. Понятие такой синхронности связано с многообразием библейских литературных жанров, а также со множеством свидетельств ободном и том же событии, что особенно показательно для Евангелия. 

3. Наконец, в заключение, определив наиболее высокое и наиболее трудное, мы скажем об единстве Писания и о тех центрах (или средоточиях) этого единства, которые сами находятся вне Писания. 

 

1. Факты 

Как и всегда в наших размышлениях, мы будем основыватьсяна "полученном", учитывая при этом нынешнее положение вещей: "полученное" сегодня и есть само Писание. 

Из Писания я прежде всего процитирую первые стихи Послания Павла к Евреям: "Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне" (Евр 1.1-2). 

Эти стихи указывают на важнейшее значение того факта, что Откровение это не только Иисус Христос, единый, ибо у Бога Отца только один Сын, Который есть также и единое Слово (все это тем более важно, что этими стихами начинается Послание). Но есть также многообразное слово, и это многообразие обладает двумя сторонами, ибо Бог говорил много раз и говорил по-разному: "многократно и многообразно". В процитированном отрывке речь идет о "пророческом" слове. Но термин "пророческий" здесь (как зачастую и в других местах Писания) имеет очень широкое значение. Термин "пророк" имеет отношение не только к Книгам Пророков, но и ко всем словам закона Моисеева, Книг Псалмов и Премудрости, поскольку все эти книги связаны со Христом и, следовательно, указывают на будущее. Все эти книги называются пророческими, даже если исходят и не от пророков. Эти многообразные и многочисленные слова стоят лицом к лицу со словом единого Сына Божьего Иисуса Христа. Многочисленные слова Писания предшествовали единому слову Христа (вначале пророки, а затем Иисус Христос), поэтому могло бы показаться, что единое и окончательное слово Сына, пребывающее на недосягаемой высоте, способно если не упразднить предшествующие слова (ибо слово Сына не может соделать их ложными), то, по крайней мере, соделать их бесполезными, лишними и тем привести к забвению слов пророков. Но я полагаю, что это не так. То же Послание к Евреям (11-12) еще раз говорит об отцах, пророках и мучениках, предшествовавших Иисусу Христу: "Все они не получили обещанного" (Евр 11.39). И все же дальше в том же тексте говорится: отцы или их дела, поступки и слова дают нам многочисленные свидетельства: двигаясь к совершенству во Христе, "мы также имеем вокруг себя такой рой свидетелей" (Евр 12.1). Следовательно, мы нуждаемся в слове верующих, которые предшествовали Христу, поскольку мы нуждаемся в самом существенном, ибо необходимо, чтобы мы, через испытания, приближающие нас к жизни и страданиям Иисуса, утвердились и сами свидетельствовали со Христом. 

Эти свидетели, или пророки образуют собой весь Ветхий Завет со всеми его двадцатью двумя книгами, написанными по-еврейски и переведенными на греческий язык, и пятью книгами, написанными по-гречески. Так что Ветхий Завет, представляющий собой единое целое, но также и множество, — это одновременно и одна книга и целая библиотека: пять книг Закона, или Тора, так называемое Пятикнижие; четыре книги, рассказывающие о делах избранного народа, от завоевания Земли Обетованной до Вавилонского пленения, которым закончился монархический период истории Израиля; затем четыре больших пророка: Исайя, Иеремия, Иезекииль, Даниил; далее двенадцать малых пророков: Амос, Осия и т.д.; затем Псалмы и книги Мудрости; затем писания, свидетельствующие о периоде после плена: Ездра, Неемия, Паралипоменон, Маккавейские книги, Товит, Иудифь и Есфирь. Вот те пророки, через которых Бог говорил людям. 

Следует сказать, что, согласно только что процитированному нами Посланию к Евреям, древний иудейский народ призван был образовать одно целое с христианами, к которым обращено Послание. Ведь действительно, "они (древний иудейский народ) не получили обещанного" (Евр 11.39). Причина тому, согласно Писанию, следующая: "Они не могли достичь без нас совершенства, поскольку Бог предусмотрел о нас еще лучшее". Ясно, таким образом, что совершенство не может разделить нас, но принадлежит как им (иудеям), так и нам (христианам). Стало быть, мы причастны к их испытаниями свидетельству. Именно поэтому в Послании говорится: "Мы также должны упорно бежать вперед" (Евр 12.1). Наш удел быть призванными к тому же, что и они. Но народ, возникший после Христа, столь же многочислен. Оба народа — один до Христа, другой после Него — соединены. И это важно. Два народа — две книги. И каждая книга полна свидетельств, и каждая — не только некая книга, но и целая библиотека. Действительно, Новый Завет тоже многообразно разросся после Христа. Вначале это четыре Евангелия (по-другому прекрасно именуемые Четвероевангелие), затем Деяния, далее четырнадцать посланий, традиционно усваиваемых, включая Посланиек Евреям, святому Павлу. Дальше идут семь посланий, называемых "кафолическими", поскольку, в основном, они обращены не к какой-либо отдельной Церкви, но к Церкви вселенской, или "Кафолической": одно Послание Иакова, два Петра, три Иоанна, одно Иуды. И наконец, Новый Завет (или, если хотите, оба Завета) заканчивается Апокалипсисом. В конечном счете Новый Завет это собрание двадцати семи писаний, двадцати семи разных писаний. Каждое Послание считается отдельно, например, Первое Послание к Коринфянам, Второе Послание к Коринфянам и т.д. Иудеи же ведут счет иначе, для них, наоборот, двенадцать малых пророков образуют одну книгу. Следовательно, каждый Завет образует собой единое целое. 

Бросается в глаза нечто поразительное нет ни одной книги, приписываемой тому, на кого, по словам Паскаля, "обращены взоры обоих Заветов" — т.е. Иисусу. В обоих случаях (т.е. и в Ветхоми в Новом Завете) все достаточно многочисленные книги Писания приписываются свидетелям Иисуса Христа, которые говорят о Нем — в каждом Завете по-своему. Но нет ни одной книги, которую написал бы Сам Иисус Христос. Свидетелей множество, Иисус же один. Он более молчалив, чем свидетельствующие о Нем. Четвероевангелие — плод творчества четырех свидетелей, а не Самого Иисуса Христа. Это ни в коем случае нельзя упускать из вида. Бог восхотел, чтобы Иисус Христос говорил нам не прямо через Себя Самого, а через Свой народ. Мы познаем Иисуса Христа именно через Его друзей, через Его ближайших друзей, а также и через древних пророков. Несомненно, в Писании имеются собственные слова Христа, но Он полностью и щедро отдал их ученикам Своим, так сказать, не сохраняя за Собой монополии и авторских прав на них. Он предпочел быть познанным через рой свидетелей, через два роя свидетелей. 

Начнем, если вы не против, с рассмотрения множественности Писаний и наших обязанностей, проистекающих из этой множественности. Конечно, можно было бы не задумываясь утверждать, что в этой множественности мы должны искать единство, принцип соединения и гармонию. По словам Собора, Писания содержат Слово Божье и сами являются Словом Божьим. Именно отсюда проистекает их единство. И это совершенно верно. Все же не следует, так сказать, приобретать это единство за слишком дешевую цену. Подлинное единство не стремится силой избавиться от различий или противоречий. Не следует устанавливать единство разных библейских книг путем принуждения или "по приказу". Такого рода единство называют "механическим"; оно не обладает ни ценностью, ни жизненностью. Тот, кто достигает единства, уравнивая все или придавая всему видимость равенства, неизбежно оказывается в тупике. Такого рода единство не придает нового качества тем элементам, которые оно объединило. Такое единство не приносит радости тому, кто обретает его. Оно слишком бедно. Совершенно иное происходит, когда достигают единства, включающего понятия и данные поистине разные, контрастирующие, противостоящие. Такое единство живое, динамичное, творческое. Оно насыщенное, живоносное, в нем можно разглядеть превосходящее наше разумение Божье действие; такое единство приносит нам радость. Оно, так сказать, питается множественностью, оно непрерывно утучняется. 

 

2. Многообразие преемственности во времени 

Все изменяется с течением времени. Главное, чем вещи и явления отличаются друг от друга, связано с моментом их возникновения: вначале зима, потом весна; вначале одна династия, затем другая. Так же при переходе от одной эпохи к другой меняется стиль, а может быть, и мировоззрение и учение. Библия создавалась на протяжении примерно двенадцати столетий. Поэтому естественно и в ней ожидать подобных изменений, причем некоторые из них могут быть коренными. Такие изменения можно было бы назвать противоречивыми. Они затрагивают наиболее существенное, тем более что имеется два Завета. 

Так, например, в Ветхом Завете не всегда содержалось учение, согласно которому Бог создал мир из ничего. Можно встретиться и с представлением о том, что Бог создал мир из хаоса, установил порядок там, где была неорганизованная материя. Но вот что еще более удивительно: не всегда Ветхий Завет учил, что после смерти человек будет жить с Богом. В Ветхом Завете о жизни после смерти иногда говорится так, как будто об этом ничего не знают, а иногда даже так, будто боятся, что после смерти жизни не существует. Когелет (Экклезиаст) даже утверждает, что человек смертен, как животное. И все это не препятствовало любви к Богу, служению Ему. Для нас это великое назидание: древние служили Господу не ради какого-то будущего, но ради Самого Бога. И хотя Новый Завет создавался не на протяжении более чем тысячи лет, как Ветхий Завет, но лишь на протяжении нескольких десятков лет, в нем также содержатся изменения, связанные со временем. Однако датировать их труднее. Поэтому будем придерживаться хронологии лишь в самых общих чертах, с тем чтобы в более широкой перспективе выявить ту великую перемену, которая и есть переход от Ветхого Завета к Новому, перемену со всеми присущими ей противоречиями. 

Из всего сказанного вытекает, что каждый раздел Библии необходимо датировать: во-первых, соответственно тем данным, которые содержатся в самой книге (например, Притчи Соломона идут после Закона Моисея, поскольку Соломон жил после Моисея). Во-вторых, следует определить период, когда книга была действительно написана. И в этом случае хронология может измениться: некоторые притчи Соломона созданы раньше, чем некоторые законы, приписываемые Моисею. 

Вопрос в том, как интерпретировать тот факт, что в библейском описании одного и того же события содержатся элементы и хронологически последовательные, и противоречивые. Постараемся разъяснить этот очень важный и трудный вопрос и напомним вам один библейский рассказ, который содержится в Бытии (22). После долгого ожидания Авраам получил от Бога сына. Затем Бог сказал Аврааму: "Авраам, Авраам!" "Вот я", отвечал Авраам. И Бог сказал: "Возьми своего сына, твоего первенца; пойди в страну Мориаи там на горе принеси его в жертву". И Авраам повел своего сына на гору и там взял нож, чтобы заколоть своего сына. Но тогда он услышал голос ангела Ягве: "Авраам! Авраам!" Тот отвечал: "Вот я". И ангел сказал: "Не причиняй боли отроку". 

Так что вся соль, или, если хотите, вся сущность этого рассказа в том, что Бог противоречит Себе, приказывая вначале одно, а затем противоположное. Следовательно, необходимо определить во времени приказ и "контрприказ" и установить последовательность, в которой они отдавались: какой был первым, а какой вторым. Ведь это важно для жизни Исаака и вообще для смысла всего рассказа. Но прежде всего я воспользуюсь этим рассказом, чтобы показать всю необходимость двух противоречащих друг другу фаз. Во второй фазе мы понимаем, что Бог не хочет смерти Исаака, что Он желает его жизни, жизни сына. Это истина, и, следовательно, этого должно быть достаточно. Да, это истина, а все же этого недостаточно. Действительно, вначале Бог желает смерти Исаака. Однако слишком легко было бы, пользуясь христианским языком, повторять, что Бог нас любит, и воображать, будто мы понимаем смысл этого. Авраам тоже мог бы повторять: "Бог любит Исаака, сына моего" и тоже мог бы воображать, что Бог в Своей любви подобен ему, Аврааму. Но вот что говорит святой Иоанн Креста: "Если ты хочешь пойти туда не знаешь куда, то ты должен пройти через то, что тебе неведомо. И чтобы достичь того, чего ты не видел, должно пройти там, где ничего не видно, — через ночь". Необходимо было, чтобы Авраам познал смысл слов "Бог любит", пройдя там, где он не в состоянии увидеть того, о чем говорят сами эти слова "Бог любит", ибо видит лишь противо­положное. Авраам, пройдя через испытание, говорит: "Бог любит Исаака, сына моего". И это те же самые слова, которые он произнес вначале. Но насколько иной смысл вкладывает он теперь в эти слова!

Можно было бы — и так часто поступают — рассказать эту историю по-другому. Поддаваясь чувству чрезмерной щедрости по отношению к Богу и находясь под впечатлением кровавой щедрости язычников, часто приносивших отроков в жертву идолам, Авраам решает принести Исаака в жертву, но Бог открывает ему, что Он не желает смерти. Такое толкование раскрывает присутствие Слова Божьего лишь во второй части рассказа. Такое толкование весьма назидательно. Но углубление в Библию как раз и вызывает недоверие по отношению к любому назидательному рассказу. Или иначе: Авраам самостоятельно познал, что Бог есть добро, но в таком случае ни в одной из частей рассказа нельзя усмотреть Божьего присутствия; это именно то, что называют повествованием о внутреннем поиске, скорее психологически-душевном, нежели духовном, поскольку каждый человек, обладающий подлинным духовным опытом, знает, что это не он, но Бог говорит, обращаясь к нему! Но всякое подобное толкование слишком далеко от духа Библии, для которой "Авраам! Авраам! принеси жертву" есть слово Бога, и "Авраам! Авраам! не приноси жертвы" есть также слово Божье. Поистине, если Бог пребывал с Авраамом в конце, то это означает, что и вначале и в середине Он также был с ним. Это так, если Бог есть Бог. 

Авраам ошибался, полагая, что Бог желает смерти Исаака. Да, если хотите, ошибался. Но Библия предпочитает называть ошибку Авраама Словом Божьим, настолько она уверена в том, что Бог говорит в Аврааме, что Бог присутствует в Аврааме, даже тогда, когда кажется, что Авраам далек от Бога. Случалось, что пророческиеи иные воздыхания Слова Божьего издевательски называли "чревовещанием". Поэтому-то я так люблю рассказ о жертвоприношении Авраама (Быт 22). Действительно, если бы Бог говорил лишь тогда, когда Авраам произносит естественное: "Бог любит сына моего", то в этом случае можно было бы сравнить Авраама с чревовещателем. Но Авраам произнес эти слова дважды, причем вкладывал в них противоположный смысл; именно в этом я вижу изумляющее знамение Божье. Авраам знает, что любовь по Богу превосходит и созидает любовь по Аврааму; и это так, поскольку Слово Бога говорит в словах Авраама. Так что в этой истории Авраам никак не может быть "чревовещателем".  

Существует иной подход, благодаря которому рассказ о жертвоприношении приобретает прообразовательное значение. Последовательность двух частей этого рассказа служит ключом к другой великой истории, последовательность которой охватывает все. Я имею в виду последовательность двух Заветов. Есть нечто, чего желает Ветхий Завет, и чего Новый Завет, напротив, не приемлет. Вначале Бог желает того, от чего Он впоследствии отказывается. Ветхий Завет предписывает совершение ряда актов, которые Новый Закон запрещает, которым он даже препятствует. Я имею в виду все связанное со смертью. Бог желает жертвенной крови, а затем отказывается отнее. В Ветхом Законе имеются и другие ужасные требования, неприемлемые для Нового Закона. Так что можно видеть в христианине, человеке Нового Закона, некое беззаботное существо, весело скачущее по лесам и долам и напевающее: "Бог любит Исаака и хочет его жизни. Бог любит нас и желает нашей жизни". И такие христиане встречаются довольно часто. Но истинен ли такой образ христианина? Говоря о любви Божьей, имеет ли право христианин представлять 

Бога по своему образу? Христианин должен пройти двуступенчатый путь Авраама. К этому христианина побуждает связующий два Завета Крест Христов. Распятый на этом Кресте поистине принял смерть, послушаясь Своему Отцу. Эта смерть неким таинственным образом связана с Законом Ветхого Завета (что и подчеркивает святой Павел). Эта смерть неким образом связана также и с Богом, Который в Ветхом Завете иногда раскрывался через требование принести в жертву жизнь. Авраам поднялся на гору вместе с сыном. Иисус понес свой крест. Вот те два делания, что связаны с Ветхим Законом и без которых Откровение Закона любви не имело бы никакого веса.Обе ступени необходимы. 

Из всего сказанного следует, что последовательность может оставаться истинной, даже если она включает противоречие. Конечно, течение времени упраздняет прошлое; но течение времени такжеи усовершает прошлое, преобразуя его в самом сердце сегодняшнего. Прошлое дает плоть и образ настоящему. Столь противоречивая, история долгих веков придает глубину настоящему, является мерой нашей жизни и нашего образа бытия. Мы не должны принимать во внимание лишь последний этап истории, как если бы этот этап не имел никакой связи с прошлым. Это означало бы, что мы видим лишь внешнюю сторону событий. Ветхий Завет не дает обесценить христианские слова, такие как "любовь", "прощение" или "доверие", лишить эти слова их подчас страшной силы и все это дабы они, эти слова, были отражением не нас самих, но образа Божьего. Необходимо поэтому обратить наш взор к горе — Мориа или Голгофе. 

 

3. Множественность синхронная 

После рассмотрения множественности последовательной обратимся к множественности одновременной — к синхронной множественности. Эта множественность подобна множеству голосов в хоре (полифония) или множеству красок на картине. Если множественность образует аккорд, возникает гармония. Иначе эта множественность будет резать ухо. В связи с этим, что можно сказать о Библии? В любом случае, будь то множественность во времени или синхронность в пространстве, правило, которому необходимо следовать, — общее. Правило двойное. 

Во-первых, необходимо принять за аксиому существование высшей гармонии. 

Во-вторых, устремляясь к этой гармонии, не следует слишком торопиться; наоборот, вначале нужно примириться с дисгармонией или, по крайней мере, примириться с тем, что нашему взору и слуху представляется дисгармоничным. Приведу несколько по необходимости кратких примеров. Примеры эти будут разного рода, поскольку между текстами имеются видимые или невидимые преграды. 

 

а. Преграды видимые 

Такие преграды возникают, когда разница между авторами соответствует разнице в названии, данном той или иной книге, или когда ясно видно, что речь идет о двух типах Писаний, двух книгах разных жанров (Псалмы, Пророки и так далее). Различия могут быть огромными. Закон точно и подробно объясняет, как в рамках законного культа следует совершать жертвоприношения. Пророки же достаточно часто провозглашают, что Бог не желает жертв. Если мы хотим узнать, противоречат ли друг другу два рода носителей Слова Божьего, необходимо вначале дать им определение. Тем, кто считает необходимым совершение жертвоприношений, Закон указывает, как именно следует это делать. И в точности, с которой обряды устанавливаются и описываются, видна большая любовь. Но так ли уж необходимы жертвоприношения? Закон дает утвердительный ответ. И это "да" кажется общим, абсолютным, универсальным, поскольку таков сам стиль Закона. 

Пророки же, сущность служения которых — критика, ищут то, что придает смысл жертвоприношениям, совершаемым в разных конкретных обстоятельствах жизни. Однако, я не считаю, что такая полифония, такая трактовка проблемы с помощью понятия двух голосов, двух служений, двух разных литературных жанров должна заставить нас сделать выбор между Законом и Пророками. Невозможно представить себе такую Библию, в которой говорили бы лишь пророки. Библия была передана нам без каких-либо "отсечений", и это должно вызвать у нас размышления. Мы должны созерцать мир как бы через двойную подзорную трубу — через Закон и Пророков, не закрывая глаза на различия между ними и ничего не отбрасывая. 

То же самое можно сказать относительно пророков и мудрецов. Исайя провозглашает: "Горе тем, кто все упование свое возлагает на коней" (31.1), т.е. на боевых коней, на оружие. Но одна из книг Мудрости, Книга Притчей, смотрит на вещи не так просто: "Ко дню битвы снаряжают коня. Но победу испрашивают от Господа (Пр 21.31). Ясно, что эти две позиции не противоречат друг другу, но в жизни мы можем прийти к разным решениям в зависимости от источника, из которого черпаем — источника мудрости или источника пророческого. Библейские тексты ничего за нас не решают и не содержат никаких прорицаний, касающихся нашей практической деятельности. 

Но они создают некую общую атмосферу, в которой мы решаем сами: библейские тексты как бы очерчивают для нас горизонт. Наши решения не зависят непосредственно от нашего чтения, но после чтения этих текстов мы становимся другими и, следовательно, начинаем приходить к иным решениям. Все это прекрасно понимал уже Когелет(Экклезиаст), который столкнулся с подобного рода трудностями, читая своих предшественников. Нет ничего хуже, говорят они, когда притча применяется не во время! Когелет развивает этот принцип, говоря, что всему есть свое время. Время сшивать и время раздирать; время обнимать и время уклоняться от объятий. Но все же кто нам укажет на это время? Есть время для того, чтобы приносить жертвоприношения, но есть время и для того, чтобы не приносить их. Кто скажет когда? Указать на время, определить время, сказать "сейчас" — это и есть дело пророка. Но когда пророки стали книгой, они уподобились Закону, Притчам, и сами не указывают более на наше "сейчас". Так что мы возвращаемся к главной мысли нашей второй беседы: истина не подчиняется никаким правилам. Это значит, что она от Бога. Мы нуждаемся в пророках, но когда является истинный пророк, рядом с ним, как правило, оказывается и ложный. И так же, как правило, в конце концов, не существует никаких законов, с помощью которых можно было бы отличить одного от другого. Парадокс профетизма, в конечном счете, заключается в том, что именно сам "слушатель" должен стать пророком. Вывод: необходимо суметь сделать выбор с помощью Бога. 

 

б. Невидимые преграды 

Подчас видимые преграды отсутствуют. В таком случае малосведущий читатель не видит, что тексты разделены, и только критика может указать на это. Так, например, в Библии имеется два рассказа о сотворении: Бытие 1 и Бытие 2-3. И не следует во что бы то ни стало приводить их в соответствие по отношению друг к другу. Согласно Бытию 1, Бог вначале творит животных, а затем человеческую чету. Согласно же Бытию 2, вначале Бог творит Адама, затем животных и наконец Еву. Нет никаких причин приводить оба рассказа в соответствие на уровне видимых фактов. Зато на более глубоком уровне существуют пересекающиеся линии. 

 

в. Примеры из Евангелия 

Несомненно, однако, что одним из проявлений библейского плюрализма является существование четырех Евангелий, или Четвероевангелия. Конечно, четыре Евангелия существуют в форме одной Книги, но в той же Книге нет пятого Евангелия, созданного с тем, чтобы, так сказать, залатать пропуски в наших четырех Евангелиях, каким-то образом дополнить их. И не наше дело пытаться включитьв Книгу такое пятое Евангелие. Евангелие от Иоанна и Евангелие от Марка не содержат рассказов о детстве Иисуса: все же каждое из них представляет собой законченное целое, и они должны быть приняты как таковые. Мы не должны относиться к Евангелию от Иоаннакак к какому-то ущербному труду, из которого по ошибке или по несчастью выпали главы, рассказывающие о детстве Иисуса. Согласно Иоанну, происхождение Иисуса связано с выявлением вечного Глагола, затем воплотившегося. По Марку, о происхождении Иисуса рассказывается в связи с первым явлением Иисуса во время Крещения. В истории христианства существовало время, когда у христиан была такая вера, что они полностью удовлетворялись целостностью любого Евангелия и, вероятнее всего, не нуждались в частных подробностях, касающихся жизни Иисуса. В качестве примера можно указать на учительную деятельность апостола Павла. Мне кажется,что мы должны строить нашу веру, основываясь на целостности Писаний, и не наша задача что-то выбирать и что-то отбрасывать, упрощая наши проблемы. Да, сегодня мы читаем именно четыре Евангелия, но четыре Евангелия это не просто собрание четырех книг. Евангелия призывают нас искать такую точку, опираясь на которую мы можем понять все четыре Евангелия, и это совершенно другое дело. Четыре Евангелия должны восприниматься нами как некий призыв двигаться ко Христу, Который, пребывая среди книг, Сам молчит. 

Трудно придерживаться такой линии, что видно по работе той или иной библейской группы. Когда такая рабочая группа читает у Марка: "Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божьего", именование, непосредственно предшествующее рассказу о Крещении, многие дополняют молчание текста объяснениями, взятыми из начала Евангелия от Луки или от Матфея; для библеистов образ Христа в Евангелии от Марка "складывается под влиянием рассказов о его детстве, взятых из других Евангелий. Но это неправильно. Хотя Иисус приходит из Назарета (Мк 1.9), для Марка достаточно лишь Крещения, чтобы провозгласить Божественное сыновство Христа, отчасти это так, как если бы Иисус исшел из Бога в момент Крещения. Так же для правильного прочтения Марка надо увидеть Голгофу, возле которой нет Марии, Матери Иисуса. И это совсем не означает, что Марк, рассказывая о Голгофе, "забыл" упомянуть о Марии. 

На деле этот принцип имеет свой предел. Действительно, все четыре Евангелия образуют в нас нечто целое. К этому мы еще вернемся. Но так же необходимо признать, что Церковь, не отдавая предпочте­ния ни одному Евангелию, все же на практике выбирает между ними, особенно в том, что касается богослужения. Включение в литургию четырех Евангелий приводит к выбору евангелиста, который говорит больше остальных, т.е. Луки. Именно поэтому наша литургия обладает, так сказать, лукианической структурой. Большее внимание уделяется повествованиям Луки о Благовещении и Рождестве, чем повествованию Матфея о Богоявлении. То же можно сказать относительно повествований о Сретении, Пасхе и особенно о Вознесении и Пятидесятнице, рассказы о которых берутся только из Евангелия от Луки. Таким образом, в богослужебной практике известное предпочтение отдается наиболее повествовательному, по сравнению с другими, Евангелию. Необходимо признать, что подобное предпочтение (или некоторое неравновесие) возникло из-за тяготения к повествовательному реализму. Но, может быть, так было не всегда: с точностью сказать это могут лишь историки, изучающие древние формы литургии. Быть может, самое важное в том, чтобы уже сегодня вера вновь обрела внутреннее равновесие, утверждая на первом месте то, что и есть первейшее: Бог окончательно отдал Себя человеку, отдал Себя в личности и делании Иисуса, истинного человека и истинного Бога, ибо Он (Христос) дает нам Бога. 

Иногда говорят, что сегодня вера сталкивается с трудностями. Но чтобы преодолеть эти трудности, необходимо, чтобы вера направлялась прежде всего к самому главному, к тому, что перевернуло весь мир, к первому слову Иисуса. Это не значит, что я как бы стремлюсь умалить весть Луки, особенно то значение, которое он придает Марии, Деве и Матери, в плане нашего спасения. Так же я не умаляю значения вести Матфея. Но самое трудное — первый и основополагающий шаг к вере. И не следует путать этот первый шаг к верес высшим Откровением внутренней тайны христианства. Может быть, относительно этой деликатной проблемы правильнее было бы сказать, что все наиболее повествовательные части Евангелий, в частности Евангелия от Луки, могут, в конце концов, служить препятствием к вере, — и это в том случае, если, не дай Бог, центральные покои здания окажутся пустующими, не заселенными христианским народом. 

Под этими центральными покоями я разумею Откровениеи дар Отца в Сыне, тот дар, который предназначен для нового человечества в духе. 

 

4. Единство 

В этом Откровении, в этом даре поистине заключается единство многообразной Книги, той множественной Книги, которая и есть Библия. Но сразу, так сказать одним ударом, невозможно достичь цели единства. Когда мы говорим об едином, то говорим не только о наиболее великом, но и о чем-то другом, еще большем! "Единое" одно из прекраснейших именований Бога. "Слушай, Израиль: Господь Бог твой Бог един есть" (Втор 6.4). Так что мы исповедуем Троицу, зная, что все в Ней пребывает в единстве. Следовательно, в "Едином" наличествует некая иерархия и разные уровни. 

Второй Ватиканский Собор с достаточной ясностью установилиерархию Писаний. Они все в равной мере Слова Божьи, но все же конституция "О Божественном Откровении" (5.18) гласит: "Всем известно, что во всем Писании, включая и Новый Завет, на самое высокое место по праву ставятся Евангелия, ибо они суть основное свидетельство о жизни и учении воплотившегося Глагола нашегоСпасителя". 

Этот текст свидетельствует, что Собор занял твердую позицию относительно того, что было и несомненно еще будет причиной споров. Известно, какое важное значение придавали протестантские Церкви наиболее древним Павловым Посланиям. Однако, опираясь на постановления Второго Ватиканского Собора, можно утверждать, что проповедь Павла, в которой не содержится рассказа о жизни Иисуса, была бы невозможной, и даже немыслимой, если бы другие апостолы и сам Павел вне своих Посланий не описали бы земной жизни Христа. "Лишь Иисус Христос, и притом распятый" говорит Павел, определяя сущность своей проповеди. Но если мы хотим проповедовать о Христе, необходимо знать, кто есть Иисус Христос. 

Теперь мы подходим к тому месту, где сходятся и сосредотачиваются все линии. Корневая антиномия, выявляющая единство, следующая: с одной стороны, океан слов, который сохранил бы все свое многообразие, даже если бы в нем не было противоречий, а с другой — то, что Иоанн в самом начале своего повествования называет Единым Словом, логосом, Глаголом Божьим, т.е. десятки тысяч библейских слов и Слово, Которое и есть Глагол Божий. В двух библиотеках двух Заветов глаголит многообразие. Но посреди двух библиотек пребывает Тот, Кто Сам безмолвствует, Глагол Божий. Многообразие глаголет о Глаголе, Глагол же безмолвствует о Себе. Многообразие говорит, тогда как Единое молчит. Единое Слово Глагола не нарушает и никогда не нарушало тишины. Оно никогда не оставляло за собой никаких завихрений. 

И тем не менее тишина эта связана с произносимыми вслух словами Писания, и эту связь мы постигаем посредством опыта, коренящегося в самых повседневных вещах. 

Любое слово связано с тишиной. Когда мы слушаем друга или присутствуем на концерте, на лекции, вторжение шума мешает нам. Всякое внимание есть движение нашего духа, движение, во время которого рождается некое внутреннее слово, и это слово есть плод тишины. В таком процессе все происходит так, как если бы наличествовало два слова шумящее и безмолвствующее. В том слове, которое шумит, слышен лишь шум, тогда как в безмолвствующем слове слышен лишь смысл. Именно поэтому глагол "слышать, внимать" обладает двумя смыслами — физическим и психическим. В выражении "доброму слышателю спасение" "слышатель" означает "постигающий". И когда мы говорим, что Писание есть Слово Божье, что имеется в виду, — оно Слово Божье, поскольку несет "шум" или поскольку несет смысл? Стоит задаться таким вопросом. Писание является Словом Божьим и в качестве звука, так как смысл так или иначе связан с шумом или звуком. И задача Писания с помощью условных знаков обеспечить слышание именно определенных, а не каких-либо иных звуков. Но Писание есть Слово Божье прежде всего потому, что оно несет смысл. Это означает, что процесс выявления Слова Божьего включает выявление слова безмолвного, которое рождается внутри нас в силу слышания. И это, как вы сами можете почувствовать, приоткрывает перед нами нечто новое. Здесь мы сталкиваемся, если так можно сказать, с двумя средоточиями единства Писания, которые суть два центра безмолвия. Вначале это безмолвие Глагола Божьего логоса, а затем мы достигаем внутреннего безмолвия, когда наше внимание порождает некий логос в нас самих. Из этого со всей очевидностью вытекает, что мы должны суметь внутренне склониться перед неожиданностями Слова и что мы должны преобразовывать прочтение Библии в молитву. Только тогда оба средоточия единства могут образовать единое целое, а мы получаем обетование рождения Слова в наших сердцах. Может быть, эти слова — "Глагол Божий рождается в наших сердцах" — покажутся некоторым слишком выспренными. Но все-таки в этих словах сосредоточено то обетование, которое заключено в первых словах Евангелия от Иоанна. 

Глагол рождается, поскольку Глагол это Сын. Мы же рождаемся через Глагол, когда внутренне раскрываемся перед Ним. Это и есть наше второе рождение. И раз достичь этого посредством наших собственных сил и воли невозможно, то, следовательно, мы достигаем этого рождения именно посредством вечно рождающегося Глагола, приобщающего нас к тому, что принадлежит только Ему — рождению. 

Чистым сердцем внимая вести Глагола, мы возрождаемся посредством Его рождения. Об этом говорится в первых словах Евангелияот Иоанна: "А тем, кто принял Его, верующим в Его имя, дал власть стать чадами Божьими. Они родились не от крови, не от хотения плоти, не от хотения мужа, но от Бога" (Ин 1.12). 

Подвожу итоги: в самом процессе чтения рождается Слово Божье, исходящее из Глагола и облекающееся в слова, которые образуют звук и смысл. Но вместе с тем имеется и наше слово — в силу того,что смысл создается посредством движения нашего духа, создается, можно даже сказать, в самых глубинах нашего духа, там, где в человеке почивает Бог. Так что через рождение в нас Глагола Божьего и вхождение Его в наше слово творится единство Писания. 

Таким образом, мы достигаем того слова, которое слышали все авторы Писания, и это слово — безмолвствующее. Одно и то же безмолвствующее Слово Бога говорит Аврааму "жертвуй" и "не жертвуй". Поскольку это слово противоречит себе, оно еще звучащее вовне слово. Но сам Авраам рожден словом ("жертвуй"), и Исаак возрожден как сын словом ("не жертвуй"), и оба они оживотворены единством этих двух слов; именно это безмолвствующее слово возрождает обоих. 

Есть и третье средоточие логосного безмолвия. Крест Иисуса Христа — безмолвствующий среди Писаний и раскрывающий перед нами смысл Писаний. Поэтому-то апостол Павел и говорит о "слове Креста", "крестном слове". 

Таким образом, наше частичное неведение и недоумение относительно подлинной жизни и подлинных слов Иисуса связано не с потерей какого-то текста, не с чем-то по несчастью забытым, не с какой-то навеки исчезнувшей Атлантидой. Какими бы обширными и богатымини были наши знания относительно жизни и слов Иисуса Христа, истина всегда будет находиться за пределами такого рода познаний. Туда, за эти пределы, зовет нас Христос, зовет туда, где мы обретем Его и вкусим от Его истины. 

Не побоюсь сказать, что теперь, в наше время, мы должны не мешкая устремиться к этому столь далекому, запредельному, ибо речь идет, быть может, уже о спасении самой Церкви и ее веры. Некоторых смущает вопрос, "был ли в действительности тот день, когда слова Нагорной проповеди прозвучали все вместе". Других же беспокоит мысль о том, что к словам Иисуса Иоанн очень многое прибавил от себя. Но даже если бы мы знали наизусть все прозвучавшие и услышанные слова Иисуса во всей их последовательности, все же вне трех средоточий Евангелия они не обладали бы никакой силой. Вот эти три центра: Вечный Глагол, Слово внутри нас и Крест. 

Со всем этим связаны последствия, о которых христиане часто и не подозревают. Иисус много говорил о справедливости и милости. Все же суд над нами будет осуществляться, исходя не из нашего внешнего соответствия произнесенным вслух словам Иисуса. Конформизм угрожает не только обрядовой жизни, но так же и деланию любви. Спасает нас лишь внутренняя верность внутреннему слову Глагола — ибо в записанных словах Иисуса так или иначе всегда имеются какие-то пробелы, так как эти слова обращают нас к тому логосу, который безмолвствует, чтобы глаголить в самой глубине наших сердец. 

Это и есть вдохновение Иоанна. Он услышал слова Иисуса, произнесенные вслух, но еще более ясно Иоанн услышал те безмолвные слова, на основе которых он создал свое Евангелие. В этом ключ к вести о том логосе, о котором говорится в самом начале Евангелия от Иоанна. 

Так устремимся же через Писания к этому логосу, которыйи образует их единство!